Вы здесь

М. Блюменкранц. Эсхатологическая проблематика в творчестве Ф.М. Достоевского

“И останавливаться лишь на точках,
о которых грезит сердце”.
 
Ф.М. Достоевский, “Сон смешного человека”.
 
Эсхатологический пафос творчества Ф.М. Достоевского ярко воплощается в его утопиях и антиутопиях. К первым следует отнести сон Ставрогина о Золотом веке (глава “У Тихона”), сон Версилова и, конечно же, “Сон смешного человека”. К антиутопиям — сон Раскольникова на каторге и “Легенду о Великом Инквизиторе” как учебное пособие по основам антиутопии.
 
Утопический проект мироустройства вводится писателем в ткань повествования в виде сна, привидевшегося герою. Этим сразу же снимается возможный упрек в нереальности такого проекта: мало ли, что может человеку присниться? Правда, в не таком уже далеком прошлом представители архаических культур и жители древнейших цивилизаций склонны были воспринимать сновидения более серьезно, чем явь. Но мы, слава богу и профессору Фрейду, в отличие от них способны верно истолковывать как то, так и другое.
 
Однако предоставим возможность высказаться по поводу ценности сновидений самому сновидцу, одному из персонажей Федора Михайловича: “Они дразнят меня теперь тем, что ведь это был только сон. Но неужели не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне Истину? Ведь если раз узнал истину и увидел ее, то ведь знаешь, что она истина, и другой нет и не может быть. Ну и пусть сон, и пусть, но эту жизнь, которую вы так превозносите, я хотел погасить самоубийством, а сон мой, сон мой, - о, он возвестил мне новую, великую, обновленную, сильную жизнь”1. Находясь у последней черты, где уже становится “все равно”, твердо решив свести счеты с жизнью, “смешной человек” неожиданно получает во сне откровение, он постигает жизнь такой, какой она должна и, главное, может быть. Благодаря сновидению он не познает, а переживает Истину. И Истина открывает чакру сердца.
 
Такое же потрясение испытывает после сна о Золотом веке и Ставрогин, ”... когда проснулся и раскрыл глаза, в первый раз в жизни буквально омоченные слезами. Ощущение счастья, еще мне неизвестного, прошло сквозь сердце мое даже и до боли”2. Но сила полученного импульса для полного воскрешения Николая Всеволодовича оказывается недостаточной. Сердце, на мгновение вернувшись к жизни, вновь погружается в холодную пустоту души. Версилов, которому Достоевский переадресовал сон Ставрогина, испытывает при пробуждении те же чувства, что и герой “Бесов”, но к их описанию добавляется весьма знаменательная фраза: ”Ощущение счастья, мне еще неизвестного, прошло сквозь сердце мое, даже до боли; и это была всечеловеческая любовь”3. В отличие от Ставрогина Версилов определяет характер пережитого им ощущения счастья: счастьем наполняет его чувство всечеловеческой любви.
 
Но именно на этом чувстве основана “восполненность” жизни у обитателей планеты смешного человека. Золотой век рождается из полноты любви как состояния души и мира. Обитатели фантастической планеты — это те люди, которым удалось “жизнь полюбить больше смысла ее” или, если точнее: “... они не стремились к познанию жизни так, как мы стремились сознать ее, потому что жизнь их была восполнена”4. В отличие от жителей Земли они, по-видимому, избежали грехопадения и не отведали запретный плод с древа познания Добра и Зла. Поэтому их чувства остались незамутненными, не отравленными ядом душевной раздвоенности цивилизованного человека. Их любовь лишена порывов жестокого сладострастия, их радость не несет в себе горького осадка страдания. В общем, полная противоположность сложной алхимии чувств, переживаемых смешным человеком: “В ненависти моей к людям нашей земли заключалась всегда тоска: зачем я не могу ненавидеть их, не любя их, зачем не могу не прощать их, а в любви моей к ним тоска: зачем не могу любить их, не ненавидя их?”5
 
Любовь для жителей райской планеты является синтезирующей основой мироздания, она не отъединяет, а соединяет друг с другом, и каждого в отдельности с Целым вселенной: “У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное соединение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда и наступит для них, и для живущих, и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной”6. Таким образом, планета — не совсем полный аналог рая, т.к. на ней существует смерть и имеется своя эсхатология, предполагающая грядущий выход людей на более высокий уровень мировой гармонии благодаря последующему преображению человека через дар бесконечной радости и любви. Достижение Золотого века предполагает изменение внутренней организации человека, раскрытие в нем его лучшей природы, а именно, беспредельной способности любить. Здесь принимается в расчет человекомаксимум.
 
В антиутопиях Достоевского, прежде всего, в “Великом Инквизиторе” ставка на человекоминимум. Поэтому счастливое будущее слабосильного человечества должно основываться не на любви, что, в сущности, недостижимо, а на чуде, тайне и авторитете. “А если тайна, - рассуждает старик-инквизитор, - то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны даже слепо, даже помимо их совести... мы исправили подвиг Твой и основали его на чуде, тайне и авторитете”7. Здесь сталкиваются две истины, две правды о человеке: правда, открывшаяся Смешному человеку и правда Ивана Карамазова. “Потому что я видел истину, - говорит герой “Сна...”, - я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей”8.
 
“Чтобы полюбить человека, - признается Иван Алеше, - надо, чтобы тот спрятался, а чуть покажет лицо свое – прощай, любовь... По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо”9. Из двух этих взглядов на человеческую природу и строятся два различных проекта возможного мироустройства. Собственно, у Достоевского можно выделить на самом деле, по крайней мере, четыре гипотетических проекта возможного светлого будущего. (не понял, что за жирные точки ниже. Если не нужны – уберите)
  • “Хрустальный дворец” — идея о том, что вследствие неуклонно развивающегося научно-технического прогресса будет достигнуто такое экономическое процветание, благодаря которому все социальные проблемы успешно разрешатся, и наступит эра всеобщего довольства и сытости. Это вера во всемогущество человеческого разума, которой, в частности, придерживаются “бернары”.
  • “Хрустальному дворцу”, как идеалу рационального устройства общества, противостоит ”курятник” подпольного человека. Протест иррациональной по своей сути человеческой природы, предпочитающей пожить “по своей, пусть и глупой, воле” против математически выверенного счастья.
  • Третий вариант — мечта о Золотом веке, навеянная картиной Клода Лоррена “Асис и Галатея”. Это мир, преисполненный счастья и любви — мир глубочайшей гармонии человека с окружающий природой. Мир, где реализуются только ангелические свойства человеческой души. Миф об обретенной идиллии всепонимающего детства.
  • Альтернативой ему является муравейник “Великого Инквизитора” как реалистический проект разумного мироустройства, наиболее соответствующий подлинной человеческой природе: слабой и в то же время бунтарской, подлой и жалкой. По сути — это тоже возвращение в детство: “будут сотни миллионов счастливых младенцев”, но в детство не прекрасных, а беспомощных душ, которым грех не неведом, как на планете Эдема, а разрешен и тем самым прощен. В этом смысле фигура Великого Инквизитора идейно перекликается с антихристом Владимира Соловьева, декларирующим “установление во всем человечестве самого основного равенства — равенства всеобщей сытости”10 и главное свое отличие от Христа видящим в том, что Тот был “исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправленного человечества... Христос как моралист разделял людей добром и злом, я соединю их благами...”11
 
Однако устройство “счастливого будущего”, исходящее из человекоминимума, ориентирующееся на “нижний этаж” человеческого естества, в итоге, как мы могли убедиться, приводит даже не к муравейнику, приводит к “Бобку”. Именно “Бобок” становится эсхатологическим мифом царства Великого Инквизитора. Такова плата социума за ставку на духовное зеро.
 
Если оценить эсхатологические перспективы “муравейника” нам помогает исторический опыт, то с Золотым веком вопрос обстоит сложнее, хотя ответ на него, возможно, дал и сам Достоевский.
 
“Сон смешного человека” — один из первых предпринятых в русской литературе опытов описания краха утопии. Рай оказывается на удивление хрупким. Причину катастрофы называет сам герой: ”Дело в том, что я... развратил их всех”12. Грехопадение напоминает цепную реакцию: стоит в мировую гармонию залететь атому лжи и... “Они научились лгать и полюбили красоту лжи... Затем быстро родилось сладострастие, сладострастие породило ревность, а ревность — жестокость. Началась борьба за разъединение, за обособление, за личность, за мое и твое”13.
 
Так что же, Золотой век возможен только в оранжерейных условиях? Не сталкиваясь со злом, жители планеты попросту не ведали искушений? Когда же привелось столкнуться, то вся их “всечеловеческая любовь” тут же благополучно увяла, иммунитета к злу у них не оказалось. А ведь на планету занесло далеко не самого худшего из представителей рода человеческого, но, конечно же, тоже бациллоносителя. Вернемся к выстроенной цепочке последовавших нравственных разрушений в невинных душах обитателей Эдема. Первое: “Они не только научились лгать, они полюбили красоту лжи”14. В чем же эти простодушные дети могли обнаружить красоту этого весьма распространенного на земле и в высшей степени удобного порока? Даже очень немногие из нас, грешных, относящихся ко лжи как к неизбежной в общежитии светской условности, не способны воспринимать ее как феномен, доставляющий эстетическое удовольствие. (Миша, из-за двух отрицаний эта фраза становится совершенно непонятной. Можно так: «Даже те из нас, грешных, кто относится ко лжи как к неизбежной и т.д. И еще. Думаю, что ложь может порождаться и еще одним началом – творчеством. С помощью лжи человек не подчиняется объективной реальности, а творит свою вселенную, изменяя и подправляя реальность, будучи неспособным ее изменить)
 
“Отцом лжи” именуется дьявол. Бог есть Истина. И удовольствие, скорее, вызывает не ложь сама по себе, а первый флирт с открывшейся вдруг возможностью свободного выбора. Возможность лжи обнаруживает зону свободы — пространство личного выбора между добром и злом. До этого жители планеты существовали в мире, где Добро, Красота, Истина и Свобода составляли синкретическое единство и переживались как единое Целое. Начавшийся распад этого единства на автономные полюса создает между этими полюсами эстетическое напряжение, переживаемое как метафизическое сладострастие от свободного парения души, обжигаемой прикосновениями к предельным экзистенциальным состояниям, когда из Содома открывается красота Мадонны, а от лицезрения идеала Мадонны начинает неудержимо тянуть в Содом.
 
Происходит то, что Кьеркегор определял как “головокружение свободы”. Иррациональное начало в человеке пробудилось и вырвалось из-под контроля. И человек ощутил свою отдельность от других. Разделение на “мое и твое” появляется здесь как последний акт в его борьбе за свою автономию. Синтез распадается и начинается цепная реакция дифференциации. Таким образом, мы наблюдаем разворачивание того же библейского сюжета: человек соблазнен возможностью свободного выбора между добром и злом - и вместо утраченного рая обречен в лучшем случае на неповторимую индивидуальность.
 
В чем же причина легкости, с которой произошла катастрофа? Здесь возникает вопрос, может ли витализм стать основой для Золотого века? Достаточно ли живого чувства единения с Целым вселенной, пантеистического по своей природе, для того, чтобы удержать всечеловеческую любовь в серьезных испытаниях. В таком мире роковым образом отсутствует трансцендентное измерение, все становится имманентным. Любовь же, связующая людей только по горизонтали, не имеющая выхода в вертикаль, соединяющую все живое в единый узел, не является по-настоящему прочной. Любовь, не открывающая в человеке образа Божьего, не укорененная в духовном измерении бытия, при определенных условиях с легкостью может оказаться обращенной на саму себя.
 
Не случайно Версилов, поясняя свой сон, говорит о последнем дне человечества, когда “люди остались одни”: “Исчезла бы великая идея бессмертия и приходилось бы заменить ее; и весь великий избыток прежней любви к Тому, Кто и был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку”. И, несмотря на царящую в его грезах идиллию всеобщей любви венчает он свой рассказ неизбежностью теофании: “... вера моя невелика, я деист, философский деист, как вся наша тысяча, так я полагаю, но ... замечательно, что я всегда кончал картинку мою видением, как у Гейне “Христос на Балтийском море”. Я не мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей”15. Почему же смешной человек, переживший крушение Золотого века, продолжает настаивать на том, что он видел Истину, и не только видел, но и должен проповедовать ее — открыть всем. “И пойду, и пойду”, — этими словами заканчивается рассказ.
 
У всех философствующих героев Достоевского идет драматическая внутренняя борьба между диалектикой отрицающего ума и метафизикой уязвленного сердца. После путешествия на планету у смешного человека в этой борьбе окончательно и бесповоротно побеждает сердце, и умом сердца он понимает: “А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час — все бы сразу устроилось. Главное — люби других, как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь, как устроиться”16. Смешной человек находит единственную альтернативу, пускай и утопическую, той антиутопии, в которой мы пожизненно прописаны: “Как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая, любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе как бы в согласном обществе”17.
 
После пережитого сна в сознании героя произошел радикальный поворот, изменилась самая ткань души. Это не сон Веры Павловны о Хрустальном дворце, не прекраснодушное мечтание о воплощении на земле идеала мировой справедливости. Сновидение смешного человека - по сути мистический прорыв за грань социума и строгой рациональности. У Чернышевского сон - лишь уловка, прием, сюжетная условность: за ней мировоззренческая программа очередной социальной утопии.
 
У Достоевского никакой программы общественного переустройства нет, вопрос, как бы обустроить человечество, возникает только как следствие более важного вопроса: как повернуть человека к потерянной им глубине собственной души. Ибо только на этой глубине и преодолевается трагизм человеческого существования. Звездочка, заворожившая взор героя в начале повествования, загадочно мерцавшая в бездне ночного небосвода, словно разгорается теперь в глубине его распахнутого любовью сердца. И смешной человек постигает, что лишь полнота открытого миру сердца способна вместить полноту преображающего света Истины.
 
“Сознание жизни выше законов жизни, знание законов счастья — выше счастья — вот с чем бороться надо”18, - провозглашает герой рассказа. И мы остаемся на развилке между утопией и антиутопией, между тем, чтобы “возлюбить жизнь больше смысла ее” и тем, что “не в жизни счастье”.
1 Ф.М. Достоевский, Полн. собр. соч. в 30 т., т. 25, Л., “Наука”,1983, с. 108-109.
2 Там же, т.11, с. 21-22
3 Там же, т.13, с.375
4 Там же, т.25, с. 113
5 Там же, т.25, с. 114
6 Там же, т.25, с.114
7 “О Великом инквизиторе” Достоевский и последующие, М., Молодая Гвардия,1991, с. 33-34
8 Ф.М. Достоевский, Полн. собр. соч. в 30 т., Л., Наука,1983, т. 25, с. 118
9 “О Великом инквизиторе” Достоевский и последующие, М., Молодая Гвардия,1991, с. 14
10 В.С.Соловьев, Соч. в 2-х томах, М., “Мысль”, 1988, т. 2, с. 747.
11 В.С.Соловьев, Соч. в 2-х томах, М., “Мысль”, 1988, т. 2, с. 741.
12 Ф.М. Достоевский, там же, т.25, с. 116
13 Там же, т.25, с. 115
14 Там же, т.25, с. 116
15 Там же, т. 13, с. 378-379
16 Там же, т. 25, с. 119
17 Там же, т. 25, с. 117
18 Там же, с. 119

Добавить комментарий

Гость фильтр

  • Допустимые HTML-теги: <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <br> <p>
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.

Фильтр HTML

  • Допустимые HTML-теги: <a> <hr> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img>
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.
CAPTCHA

Ответьте на вопрос под картинкой.

19 + 1 =
More information?