Вы здесь

Стихи и переводы

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ

 

-------------------------

М О Л О Д О С Т Ь

-------------------------

СТИХИ 1971 - 1983

 

З А Б Ы Т Ь Е

 

Как меч над миром - тишина деревьев,
как меч над миром - запах дальних гроз.

О, как мне хочется забыться, стать вдруг тенью
и спрятаться в тиши твоих волос!

 

Опять сомнение в меня закралось,
вокруг - смятение и грохот бытия...
О, как мне хочется, не зная про усталость,

из чаши губ твоих пить сладость забытья!

 

Москва, 24.04.1971

 

+++ +++ +++

 

Смятенно и бешено мечутся руки,
клавиши хлещут хлыстами пальцев.
Куда мне деться от этой муки,
от этих страстных звуков-страдальцев?

 

Они страданье моё возносят,

они страданье моё коронуют.

О руки, звуки, ну кто вас просит

вселенской делать печаль земную?

 

Но мука моя, растворившись в органе,
вулканом вздымает купол собора,
и в небе - в звучащей, сияющей ране -
Господь возникает и ищет опоры.

 

Собор растворяется в бархате веры,
и стены в ней блекнут и медленно тонут.
Орган заполняет весь мир и в пещеру
унылого сердца вливается стоном.

 

Пологи, 24.09.1973

 

+++ +++ +++
 

Прости мне скорбь мою, как я простил твой смех,

прости мне вечность, как простил мгновенье.

Я - боль твоя, а ты - одна из тех,

чьё солнце не осветит моей тени.

 

Спасибо за стихи, что я писал тебе,

за маленький ночник, погашенный случайно,

за руки зоркие и за рассвет в окне, -

за то, что ты осталась дивной тайной.

 

Запорожье, 25.02.1974

 

+++ +++ +++

 

...А ещё умирают деревья,
оставляя нам тень своей тени,
умирают органные звуки,
оставляя нам запах сирени...
 

Если сердце сломается ночью -
всю себя изыгравшая скрипка -
вам останется лунная лодка,
в небесах заходившая зыбко.
 

Я устал и не знаю, что делать.
Пусть подскажет заботливый ветер,

где найти мне смычок к моей скрипке,

как сыграть, чтобы струнам поверить?
 

Если новый смычок порвет их,
если выстрелит в небо печалью -
знайте, сердце моё сломалось,
струны тихие отзвучали.
 

...А ещё умирают люди,
оставляя органы и скрипки.
Этот круг наш вечно пребудет -
беспредельный и все же зыбкий.

 

Запорожье, 10.04.1974

 

МОРОЗ

 

Теперь всё кончено. Деревья в полусне.
Хрустящий лёд, хрипящий ветер.
Кричи, мяукай, вой в тоске -
никто не ответит.

 

Никто не ответит. Лишь свист да мороз.
Мертво всё в мерцающем свете.
И даже мой крик где-то в горле замёрз.
Никто не ответит.

 

Никто не ответит, никто не придёт:
деревья заснули, а ветер
вгрызается мертвою хваткою в лёд.
Никто не ответит.

 

Хрустящий, скрипящий, свистящий мороз.

За что? - Я один на всем свете.
И даже мой крик - он всего лишь вопрос…
И всё же: никто не ответит.

 

Новогорьевка, 4.12.1974

 

БЕРЁ3Ы

 

Под метелью, в тоске, в полусне,
где мигают и плачутся звёзды,
излучают печальный свой свет
две застывшие в поле берёзы.
 

И им снится, что осень ещё,
что не скованы ветви морозом,
и что шепчет им ветер своё:
- Ах берёзы мои, вы берёзы…

 

Снится им, что листва золота,
что дрожат, как бубенчики, листья,
что от ветра, любви и дождя
я под ними опять схоронился,
 

что, неловко их обняв рукой,
я шепчу им, как ветер: ‘‘Берёзы!’‘
А на землю бегут чередой
то дождинки, то листья, то слёзы...

 

Робко шепчут мне что-то во сне

две берёзы в снегу на морозе,
словно знают, что в дальней стране
степь пустая, и нет там берёзы.
 

И я тоже, как будто в снегу, -
весь застыл, будто чуя угрозу,
то во сне, то в письме, то в бреду
повторяя: ‘‘Берёзы, берёзы...’‘

 

И тоску на бумагу несут

то слова, то снежинки, то слезы:
- Если б знали, как тяжко мне тут,

ах берёзы мои, вы берёзы!

 

Новогорьевка, 24.12.1974

 

СОБАЧИЙ ЛАЙ

 

Собаки лают. Рвутся в темноту
скрежещущие, страждущие звуки.
В такую ночь все спят, а я не сплю
и на себя не налагаю руки.
 

Сижу, поддерживая голову рукой,
и полу - сплю, и полу - умираю:
ненужный, беззащитный и больной,
гляжу в окно и что-то вспоминаю.
 

А может, пыль везде стереть,
побриться, заварить покрепче чаю?
…Неужто после жизни будет смерть -
такая же чужая и пустая?..
 

Встать с кресла и немного походить,
измерить комнату неслышными шагами,
тоску свою поглубже затаить
и затворить на окнах ставни,
 

зажечь свечу или торшер включить,
кусочек торта съесть с душистым чаем,
или одеться и куда-нибудь сходить,
ни цели, ни пути не зная,
 

постель ли расстелить, к пруду ль пойти,
на кухне ль ледяной водой умыться,
пластинку ль под сурдинку завести?
…повеситься, лечь спать ли, отравиться?..
 

Сижу, поддерживая голову рукой,
и полу - сплю, и полу - умираю.
Будь проклят этот тягостный покой,
распятый ночью и собачьим лаем!

 

Новогорьевка, 28.08.1975

 

+++ +++ +++

 

И ночь моя Тобой полна...
Страшней Тебя беды не знаю.
Пусти, прости меня, Луна,
Ты видишь - силы мои тают.

 

Забыл, чем жил. Зачем же Ты
забытой тайной снова мучишь?
Погас в сиянье пустоты
Тобой подаренный мне лучик.

 

Разъята блеском ночь моя,
хрустит меж пальцев свет Твой мёртвый,
в душе былого нет огня,
тропинка в небо мраком стёрта.

 

Зовёшь меня…Дрожит Твой свет

и умирает на ладонях.

Кто жил во мраке пару лет -

тот в крохотном луче утонет.

 

Мне страшно. Ночь Тобой полна,
и Ты глядишь в меня с надеждой.
Но я не тот, каким был прежде...
Души, топи меня, Луна!

 

Новогорьевка, 2.10.1975

 

+++ +++ +++

 

Где роща обглодана осенью, где
осины трепещут на стылой воде,
где степь убегает куда-то туда,
куда убежать нам нельзя никогда, -
 

Заброшены мы и забыты совсем.

За этой осиной, за тополем тем

бегут провода в никуда, в низачем.
Войдем в провода, и туда, в никуда,
польются за нами тоска и года,
и роща, и осень, и степь, и вода…
Куда - в низачем? и зачем – в никуда?

И стоит ли это, вообще-то, труда?
У осени жалобный стон не отнять,
простора пустого, увы, не понять,
а нам никогда никуда не сбежать:
сидеть лишь, да ноги под стулья поджать,
да ждать, да мечтать, как бегут провода
куда-то в Зачем и зачем-то в Куда.

 

Новогорьевка, 4.10.1975

 


+++ +++ +++

Снова скажу тебе, Осень: не плачь, -
дивного мало, что всё вхолостую.
Я теперь понял, и я не тоскую.
Что ж из того, что убит кем-то грач?

 

Что ж из тогo, что по лужам бьет дождь,
что в облаках надо мной - ни просвета,
что далеко и несбыточно лето,
что безысходна и тягостна ночь?

 

Снова скажу тебе, Осень: замри, -
всё суета, будь спокойной и чинной.

Что ж из того, что туманны причины?
Дни ведь ясны после мглистой зари.

 

Что ж из того? Ты убийц не ищи.
Всё умирает когда-нибудь, Осень,
Мы теперь стали скучны, и не просим,
чтобы на север летели грачи.

 

Я теперь понял: покой только мил.
Снова скажу тебе: что же такого?
Что из того, что проплачем мы снова:
кто-то когда-то кого-то убил...

 

Новогорьевка, 6.10.1975

 

ЮНОШЕСКОЙ ТЕТРАДИ

 

Были обширные владения:
любовь, гармония, стихи.
Где эти чудные видения,
где эти сладкие грехи?

 

В часы полуночного бдения
читаю то, что позабыл,

ищу заветные творения,
которые не сотворил.

 

Остались думы полуночные,
звучащие в других стихах,
дела большие и побочные,
да боль винтящая в висках...

 

Сверкай, стреляй в меня страданием,
полузабытый юный стих!
Распни меня очарованием
непосещённых Мекк моих!

 

Новогорьевка, 7.10.1975

 

+++ +++ +++

 

Как ждал я снега! Выйду и взгляну
на дивный свет в ночной дремоте,
подставлю руки и в ладони соберу
частички невесомой чистой плоти,
 

и прекратится мой бессмысленный побег,
сyдь6a на плечи руки мне уронит,
и жизнь моя, как нежный первый снег,
растает на твоих ладонях.

 

Запорожье, 10.11.1975

 

+++ +++ +++

 

Как пристально глядит моя звезда
на дом заброшенный, на сад пустынный!
Но есть слова: Бог дал - и Он же взял,
свет не сошелся на любимой клином.

Как одиноки клавиши в тиши
и как безлюдны скорбные аллеи!
Но есть слова: живи-ка без души,

забудь, как ее щеки розовели…

 

Как беспокоен тягостный покой,

как руки бесприютны, неуклюжи!
Но есть слова: грядущее с тобой,
И этот экскурс в прошлое не нужен…

 

И есть слова: любимая моя,
что б ни было с тобою и со мною,
я без тебя - лишь половина ‘‘Я’‘,
всё без тебя вокруг меня пустое!

 

Новогорьевка, 19.02.1976

 

+++ +++ +++

 

Прости за осень и за птичий стон,

и за поля, укрытые снегами,

и за весну, и за капели звон,

за дождь, за солнце, за мечту над нами,

 

прости за боль, за радость, за печаль,

и за слезу, блеснувшую в ресницах,

за сон, в котором голубая даль,

за то, что не живётся и не спится,

 

прости изысканность и грубый слог простой,

за небыли, за то, что вроде было.

прости за всё, как я простил за то,

что ты мне встретилась и полюбилась.

 

Новогорьевка,17.02.1976

 

ВСЁ РАВНО

 

Когда звезда в мое окно

мне продрожит, что ночь настала,

когда хрустальнее кристалла,
она вонзится в глаз усталый, -
Я ей скажу: мне всё равно.

Хотите - сердцем побожусь?
Оно замрёт, как меч на плахе
в финале мощного размаха.
Скажу, забыв мечты и страхи:
мне всё равно - я ей скажу.

 

Я долго верил в чудный сон

и различал чужие лица,

и красоте умел молиться,

но перевёрнута страница -

и мне не слышен звёздный звон.

 

Горят за мною все мосты.

И, если не с кем мне проститься

и на одно лицо все лица, -

что мне до красоты бесстыдства

и до бесстыдства красоты?

 

Не заходи в моё окно,
звезда дрожащая, чужая.
Будь чья-нибудь, тому сияя,
кто музыке твоей внимает.
Не надо - мне. Мне - всё равно.

 

Новогорьевка - Запорожье, 21 и 22.03.1976

 

+++ +++ +++

 

Не тот это город,

и полночь не та!

 

/Б. Пастернак/

 

Что полночь, что град но ошибке?
А если луна - не та?
А если не та - улыбка,
и только та - пустота?

 

А если ошибся не местом,
не временем и не судьбой,
не полночью неизвестной -
что скажешь тогда, вестовой?

 

Что делать - ошибся миром:
живу не в своём, а в чужом?
Закрыть поплотнее квартиру
и тихо поплакать с дождём?

 

Поплакать, что нет улыбки,
что даже луна не та....
А может, и я - ошибка,
и истина - лишь пустота?

 

Запорожье, 7.07.1976

 

+++ +++ +++

 

Мне чистого чего-то не хватает:
разбавлен я, разбавлен мною мир;
расплавлен я, раздавлен - и не знаю,
кто виноват, что стал скупцом транжир.
 

Разбавлены мечты сиропом разума,
а в цель подмешан, как вода, обман.
Нет главного - есть только много разного.

Нет ничего, да есть ли и я сам?
 

Как рвусь из этой мерзкой западни!
Когда ж они уйдут, поставив точку,
все смутные, раздавленные ночи,
все мутные, разбавленные дни?!

 

Запорожье, 7.07.1976

 

ПОСОШОК

 

Безрассудно и божественно
промелькнула жизнь пустая.
Посидим под эту песенку,

‘‘посошок’‘ свой допивая.

 

Задыхаемся на воздухе,
жаждем после лимонада.
Там, где счастье было пьяное, -
на похмелье лишь досада.

 

Ищем, где давно всё найдено,
ждём того, что уж пропало.
И мгновения нам много,
и всей жизни очень мало.

 

Так давайте остановимся,
посидим перед дорогой,
и по русскому обычаю,
выпив, скажем тройке: трогай!

 

И уж тронет, понесётся,
вкривь и вкось, куда попало -
где скопилось смерти много,
где осталось жизни мало.

 

Понесёт нас по ухабам,
по заезженной дороге...
Так налейте ‘‘посошок’‘ нам,
не спешите, ради Бога.

 

Посидим - таков обычай.
Выпьем снова, в самом деле!
Впереди у нас дорога,
а за нею - мрак похмелья.

 

Запорожье, 28.07.1976

 

ИСПОВЕДЬ

 

Исповедуюсь роще,

призрачным снегом укрытой,

исповедуюсь ночи,

в которой звезда застыла.

 

Исповедуюсь звёздам

в леденящем провале неба,

и морозу,

и забытой корочке хлеба.

 

Исповедуюсь свечам
догорающим, жгущим руки,
исповедуюсь встречам
и разлукам.

 

Исповедуюсь страху,
топорам кровавым,
исповедуюсь плахе
и громкой славе.

 

Исповедуюсь другу,
кто меня недоверьем ранил,
и гончарному кругу,
и подрамнику.

 

Исповедуюсь водке,
веселью, пляске,
и постылой работе,
и детской коляске.

 

Исповедуюсь женщине,
пеленающей сына,
исповедуюсь песне
с ее горечью апельсинной.

 

Исповедуюсь ветру,
сырой пустыне,
и надежде, и вере,
и иже с ними.

 

Коханое, 16.12.1976
 

ВОЛК

 

Над больною фантазией зимнего леса
идиотски-тупая восходит луна.
Замирает душа от внезапного треска,
замирает, тоскою и болью полна.

 

За осинником мёртвым, как в сказке Кащеи,
поднимаются голые сучья кустов.
А ему так страшны, так враждебны все тени,
и в ушах его гул - словно шум голосов.

 

И жестокому голоду нету преграды,

и кровавая рана на шее болит.

Где же те, кто ему были б искренне рады,

и спросили, о чём он тихонько скулит?

 

Никого. И душа обливается болью,

и к норе возвращается он, чуть дыша...

И проклятьем, и страхом, и мёрзлой тоскою

одинокая в мире исходит душа.

 

Запорожье, 29.12.1976

 

+++ +++ +++

 

Когда поставят камень над плитой
могильной, и деревья,
некогда посаженные мной,
дадут плоды, - поверье
 

сбудется, речённое от века:
сын, дом и дерево -
плоды от человека.

Я начал с первого.

 

Мой сын растёт, взрослеет, -

я здесь свою судьбу не обманул.

Потом были посажены деревья.

Был чёрный ветер. Он в лицо мне дул.

 

И будет дом - могильный камень иль плита:

уж строится обитель сна и тленья.

Теперь уже не долго ждать, когда

свершится древнее поверье.

 

Коханое, 21.05.1977.

 

КАВКАЗСКИЕ СТРОФЫ

 

Проходит земная слава.
Но, новый Агасфер, я тут,
где гордо-холодный Бештау
и где экзотичный Машук.

 

Здесь звёзды и звонче, и ярче,
здесь снежный Эльбрус вдалеке.
И всё же какой-то утрачен
трагический пульс на виске.

 

Дай Бог мне увидеться снова

с лукавым моим Машуком,
чтоб только сияньем иного
светила был путь освещен,

 

чтоб звёзды и ярче, и звонче
весельем мне жалили глаз,
и чтобы забылось всё прочее,
всё то, чем страдаю сейчас.

 

Пятигорск, 16.07.1978

 

РИФМА

 

Я вспоминаю прежние грехи
и поражаюсь легкости ошибок:
к ним отнесу для рифмы я стихи,
обман, любовь и боль улыбок.

 

Казалось - преступленья таковы,

что мне не выпросить к себе участья,

не вымолить безмолвно у молвы -

для рифмы также – хоть немного счастья.

 

Казалось - тут уж рифма не совет -
что я растратчик и отступник,
что не смогу спокойно много лет
вкушать бифштексы после супа.

 

А выяснилось: плакать не моги,
ты просто ординарный человечек,
и посему – о рифма, помоги! -
напрасно этот груз взвалил на плечи.

 

Я просто простираю свой простор

в песчинке мне отведенной Вселенной,
и даже испарись я с неких пор -
вокруг всё так же будет неизменно.

 

И всё же разъясненья я прошу:

я суп считать судьбой смогу едва ли,-

зачтётся ли, когда я прекращусь,

всё то, чем раньше жизнь мы рифмовали?

 

И в рифму ль будет к слову мрака ‘‘смерть’‘

другое слово, общий смысл какого -
‘‘успеть узреть, воспеть и умереть’‘,

и станет ли скрижалью это слово?

 

Запорожье,18.11.1979

.

ВЕТЕP

 

По улице тёмной, где ветер один

шуршит и играет невидимым снегом,

где даже собаки спасаются бегом, -

по улице тёмной идёт чей-то сын.

 

По улице тёмной, где дальний конец,
одним фонарём освещенный, - как финиш
для тех кто виновен и тех кто невинен,-
идёт там по улице чей-то отец.

 

По улице тёмной, где, умник и фат,
гуляет бессмысленно ветер бездомный,
где вся перспектива - колодец бездонный -
по улице темной идёт чей-то брат.

 

по улице тёмной, где, весел и лих,
проносится с воем лишь ветер бессонный,

Жестокий где суд он вершит беззаконно -
идет там по улице чей-то жених.

 

По улице тёмной, где скрипнули вдруг
задетые ветром стальные ворота,
где нет ни заботливых, ни беззаботных, -
по улице темной идёт чей-то друг.

 

И нет никого, кто бы просто спросил:
зачем ты так поздно, о чём же ты плачешь,
и что же ты с ветром один на один,

и что же, в конце концов, всё это значит?

 

Но нет ни жены, ни невесты твоей,
полночный прохожий, раздавленный горем,
Нет брата, нет матери, друга, детей,
к кому бы ты смог обратиться с укором.

 

По улице тёмной, где окна пусты,
где ветер, где каждая дверь па запоре,
где близится финиш, где слёзы и горе,-
идём там по улице он, я и ты.

 

Запорожье, 24.12.1979

 

КРЫМСКИЕ ГЕКЗАМЕТРЫ

 

 

Только мы трое не спим: вечно бессонное море,
ты, дорогая моя, и, очарованный, я.
В этой полночной глуши все мы мечтаем о разном:
я - о бессонной любви, море - о сне до утра.
Только не знаю, о чем ты, моя радость, мечтаешь -
может, о грезах любви, может, о сладостном сне?
И размышляю я: как странны законы природы -
внятно нам всё на земле, кроме любимых сердец.

 

Гурзуф, 18.07.1980.

 

+++ +++ +++

 

Как случилось, что вечно со мною
ты всегда и повсюду, хоть ты
так давно уже стала звездою,
и в созвездьях тебя не найти?

 

А созвездие певчих молекул,
составляющих тело твоё,
светит ночью тому человеку,
кто ‘‘женой’‘ эти звёзды зовёт.

 

Я люблю не молекулы - звёзды.
Пусть уверен материалист,
что любимые, как паровозы,
из холодных молекул сплелись -

 

я не верю! И пусть далеко ты,
но ты рядом и вечно со мной:
одному - только мёртвые ноты,
а другому - звук тёплый, живой.

 

Запорожье, 22.10.1980

 

АРМЯНСКИЙ ЭСКИЗ

 

Вот Араратская долина, а над нею
лежит, чуть розовея, Ереван.
Над ним - хребты огромной серой тенью,
над ними - синим пятнышком - Севан.
 

Церквушки там над озером чернеют,
над ними - голубые небеса,
а в небе, словно сказочная фея,
белеет облака летучая краса.

 

Ереван, 3.02.1981
 

МОЛЧАНИЕ

 

Молчу всегда - когда страдаю,
когда беспечно веселюсь:
ни боль, ни радость и ни грусть
я никогда не выражаю.

 

Я говорю - но что слова? -
истерты, как оклад церковный
прикосновением условным…
привычка эта не нова.

 

Да, я молчу. И в разговоре,
крича ли ‘‘нет’‘, шепча ли ‘‘да’‘, -
я все-таки молчу всегда,

и со своим же словом спорю.

 

Подобно лунному лучу

над мёртвым и пустынным краем,

безмолвно землю освещаю …

…И только в песне - не молчу!
 

Запорожье, I.12.1981

 

ЛЮБОВЬ

 

Святая богиня, богиня любви!
Меня к алтарю в твоём храме
когда-нибудь снова ещё призови -
к нему припаду я губами.

 

В пустынном и диком, безмолвном краю
источник в песках появился.
Измученный странник здесь рану свою
водой оросил - и напился.

 

И - чудо! - тот странник, лишившийся сил,
едва лишь к воде прикоснулся,
великую силу в себе ощутил
и снова для жизни проснулся.

 

Вода из источника звонко течёт,
на солнце искрясь и блистая,
а в небе чудесную песню поёт
какая-то птица степная.

 

И странник продолжил свой тягостный путь,
святою водой ободрённый,
уверенный в том, что, пройдя лишь чуть-чуть,
он встретит оазис зеленый.

 

Святая богиня, богиня любви!
Меня к алтарю в твоём храме
когда-нибудь снова ещё призови -
к нему припаду я губами.

 

Твой чистый напиток - источник в степи,
в пустыне бесплодной и мглистой.
Так дай же мне встретить ещё на пути
источник божественно чистый!

Но если уж путником не суждено
мне быть - то вели превратиться
в ту птицу, что рядом с тобою давно -
в чудесную певчую птицу!

 

И пусть не иссякнет источник любви,
чтоб странников влагой чудесной
источник не раз ещё смог оживить.

Меня ж к алтарю своему призови,
чтоб пел я для путников песни.

 

Запорожье, 12.12.1981

 

+++ +++ +++

 

Альбине

 

Переводя Шекспировы сонеты,
писал я, что любовь тогда сильней,
когда уж догорает жизни лето,
и осень всё темней и холодней.

 

Ты видела лишь праздную забаву
в моих стихах, считая, что они
лишь с Музой флирт или желанье славы,
и у тебя украденные дни.

 

Пусть это так. Я десять лет с тобою,
и за Шекспиром смело повторю,
что я, уже расставшийся с зарёю,
тебя, словно юнец, боготворю.

 

Теперь, когда наш полдень наступает,
моя любовь, как солнце в вышине,
светя тебе, и греет, и ласкает,
чтоб ты не забывала обо мне.

 

Пусть вечером светило спать уходит:
настанет вечер, но согреет вновь,
как прежде, в наши солнечные годы,
тебя моя бессмертная любовь.

 

Она теперь сильнее, чем в начале,
она теперь спокойней и нежней.
И в радости, и в муке, и в печали
да будет путь твой вечно рядом с ней!

 

Она уже бессмертна, словно боги.
Когда же ты, любимая, пройдёшь
отмеренную часть земной дороги -
в моей любви ты снова оживёшь.

 

А если за тобою вслед под плиты
сойду я, не раскаявшись в грехах,
и там истлею, всеми позабытый -
любовь да будет жить в моих стихах!

 

Киев, 10.04.1982
 

+++ +++ +++

 

И снова ночь на море, снова ветер
доносит к нам невнятный шум волны,

и те же звёзды, те же звёзды светят,

и мы всё так же чувствами полны.
 

Но мы не просим больше новой муки,
и новых грёз не просим в тишине:
дай Бог нам прежнего, избави нас от скуки,
пусть то, что было, вновь приснится мне.

 

Когда-то звёзды были ярче, чище,
и нас манила призрачная даль.
Теперь они - кик свет над пепелищем,
а море отражает их печаль.

 

Гурзуф, I8.07.1982

 

КЛЯТВА

 

Клянусь своим бессмертьем - я живу!
И, как вообразимо пораженье,

так, поражая всем воображенье,
непораженный, я еще живу.

 

Нетрудно убедиться - я живу.

Отбой вселенский, липкий пот покоя...

Отбои наступают после боя.
В покое мрачном я еще живу.

 

В покоях опустелых я живу.

Пусть горло сжато собственной рукою...

Бой отгремел, но надо же такое,
что после боя я еще живу!

 

Пусть было пораженье - я живу;

пусть горло сжали спазмы или руки,
пусть я немею от всесильной муки,

но в скуке вязкой я еще живу.

 

Мой бой проигран был, но я живу.
В мой новый бой пойдут войска иные:
страницы, строчки, буквы, запятые,
-

и потому, надеясь, я живу.

 

В покоях и страницах я живу,

и этим телом - в джинсах и сорочке,
и в этих буквах, запятых и точках,

и в этих строчках - я еще живу.

 

Клянусь своим бессмертьем - надо жить!

Пусть ослепят и пусть сожмут мне горло,

но в мире, где луна свой свет простерла,

клянусь луной - я вечно буду жить!

 

Запорожье, 10.03.1983

 

СТЕЗЯ

 

Мне ничего теперь не снится.
Запас игривых снов иссяк.
Поток пугливых слов струится
на эту тесную страницу,
где душно мне, где всё не так.

 

Мне душно на странице этой
ожить в словах, таких чужих,
-
в чужом мундире до рассвета
вновь представлять себя поэтом,
не узнавая слов своих.

 

Мне тесно. Жмет мундир колючий.
Слова пугливы и пусты.
Страница камеры не лучше.
Мне душно. Надо мною тучи.
Грядет гроза. Я жгу мосты.

 

Но если всё же убегу я
из камеры календаря
-
куда пойду в грозу шальную?
Найду ль страницу я иную,
Стезя моя, слеза моя?

 

Запорожье, 4.04.1983

 

+++ +++ +++

 

Запретный плод - заветный клад

на кладбище моих заветов.

Я, верный раб их, вырыть рад

для вас мой клад - но по секрету.

 

Запорожье, 18.04.1983

 

+++ +++ +++

 

Закончился чумной болтливый день,
и явственно теперь я ощущаю,
как яблоня в саду благоухает,
кокетничает скромница-сирень.

 

Опять луны безумствует орган:
о, как его хоралы дивно зыбки!
И звезд слышны тонюсенькие скрипки,
и саксофонит ветер-интриган.

 

Весь мир поет. Пока еще апрель,
но буйство зелени уже в разгаре:
сирень звучит свирелью на бульваре,
и яблони слышна виолончель,

 

и под сурдинку шелестит листва,
и всё полно звучанием и страстью,
и мы опьянены чудесной властью
так, что кружится даже голова.

 

Ночной концерт безумства и любви,
горчащей правды, сладостной ошибки...
Да здравствуют шальные звезды-скрипки!
Сирень - бесстыдницу, Господь, благослови!

 

Запорожье, 24.04.1983

 

ДРУГУ

 

Давай нальем по рюмке водки
на кухне, где всегда уют,
где мы перебираем чётки
часов, столетий и минут.

 

Давай, дружище, выпьем малость
печали, водки и любви,

чтоб в рюмке влаги не осталось
после ночного визави,

 

давай болтать за сигаретой
о ценах, женах и
Гюго,
ведь всё равно - и до рассвета
нам не пересказать всего.

 

Как я люблю такие бденья,
когда не смотрят на часы,
когда слова и откровенья
срываются дождем косым,

 

когда всё то, о чем молчали,
о чем кричали
лишь себе,
срывается, как плод печали,
назло рассветам и судьбе,

 

и, ошарашенные ливнем
плодов печали - светлых слов -
мы пробуждаемся, не гибнем:
тому порукой - ночь, любовь!

 

Запорожье, 25.04.1983

 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

 

Безумный Мастер, бог умалишенный,
беглец, творец, затворник и чудак,
в державной одержимости дурак, -
что стало с Маргаритою влюбленной?

 

От гения-безумца без ума,
зачем сей ангел в ведьму превратился
и весело над городом носился? -
здесь всё шарада, радость, дар и тьма.

 

И от меня мой ангел домовитый
ответа ждет, целуя и кляня.
Так назови же Мастером меня,
и нареку тебя я Маргаритой.

 

И пусть сулит нам это то и сё,
но для меня ль горб счастья, злая гордость

за дачу и откормленную морду?
Нет, знаю
я, что это - не мое.

Я так же презираю прозябанье
в пеленках, в пелене неспешных дел.

Я стал отцом и мужем, как хотел,
но разве только в этом и призванье?

 

Не всем же быть лишь мужем и отцом!
Моли судьбу, чтоб с крыльями проститься

и в ступе над поступками носиться,
как дай мне Бог стать Мастером-творцом!

 

Запорожье, 7.05.1983

 

+++ +++ +++

 

Серебряный перстень подруга моя подарила,
а в нем сердоликовый камень, сардоникс печальный,
известный как камень царей со времен Соломона,
как камень созвездия Льва, посвященного Солнцу.

 

Такие же перстни носили на пальцах когда-то
и Байрон, и Пушкин, и Гёте - всем это известно...
Спасибо, родная, за этот прекрасный подарок.
Пусть будет достойной рука, на которой твой перстень!

 

Запорожье, 22.05.1983

 

+++ +++ +++

 

Ты пела в хоре Троицыным днем.
Елоховский собор преображая,

ты пела в хоре, позабыв о нем:

есть певчая душа и есть немая.

 

Свети мне, Голос, Троицыным днем,

во дни иные и иные ночи,

чтоб я, согретый праведным огнем,

вторил Тебе и искренне и точно!

 

Москва, 26.06.1983

 

ТКАНИ НОЧИ

 

Где море, как атлас, чернея, блещет,
вздыхает, молится, немотствует, зовет,
тревожится, топорщится, трепещет,
в порыве страсти пеной обдает,

где черное сукно гряды могучей
безмолвствует над городом чужим,
где черный бархат неба, словно туча,
навис над нами, грозно-недвижим,
-

 

там яркая звезда сияет над горою
на черном бархате серебряной дырою.

 

Гурзуф, 20.07.1983

 

 

 

 

--------------------------

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ

--------------------------

 

О П Ы Т Ы

 

--------------------------

 

 

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В АПРЕЛЕ – СЕНТЯБРЕ 1981 ГОДА

 

 

АПОЛЛОН И ПАН

ГЕКЗАМЕТР

 

Боги Олимпа сурово карают не только за злобу:

Люди, лишенные вкуса, невежды – им тоже противны.

 

Некогда Пан, возгордившись своею игрой на свирели,

Вызвать решил Аполлона на некое с ним состязанье.

В пурпурный плащ облаченный, явился с кифарой своею

На состязание Феб златокудрый, увенчанный лавром.

Пан начинал тогда первым: простые и нежные звуки

Милой свирели пастушеской вмиг огласили окрестность.

Но, лишь закончилась песня, как Феб-Аполлон вдруг ударил
В струны кифары своей золотой, и торжественно, стройно
Звуки божественной музыки - дивная, чудная песня,
Полная горней красы, полилась по долинам и горам.
Всё погрузилось в молчание. Только мелодия Феба
Мощной широкой волною неслась, покоряя, чаруя…

Замерли звуки кифары, и все присудили победу
Светлому богу, дающему радость певцу - Аполлону.
Славили Феба все люди, один лишь Мидас восторгался
Пана простою игрой, не желая приветствовать Феба.
Гнев охватил Аполлона. Схватил он Мидаса за уши,
Вытянул их , как ослиные уши, певец светозарный.

 

Так был наказан невежда за то, что осмелился Фебу
Глупость свою показать и отсутствие тонкого вкуса.

 

Запорожье, 20.04.1981

 

САПФО

 

‘‘сафическая строфа’‘

 

Где угрюмый камень скрывает пена,
словно плащ невесты на мертвом теле,
на скале Левкадской у брега моря -

полубогиня.
 

Что здесь делать стройной, фиалкокудрой,
развернуть чью сполу и бог хотел бы?
что случилось вдруг у Сапфо прекрасной,

Что же случилось?
 

Что здесь делать той, кто милей Елены?
Неужели так же, как смертным людям,
разрывают ей сердце ревность злая,

страсть без ответа?
 

Та, чей нежный голос - ручей аркадский,
чьи глаза - как звёзды ночей лесбийских,
чьи уста других обращали в рабство -

ныне рабыня.
 

И Сапфо, унижена этим рабством,
рабством страсти, данной ей Афродитой,
средство ищет здесь от любви несчастной -

у Посейдона.
 

Видишь, Фаон, волны о скалы бьются,
Сполу видишь там, у скалы Левкадской?
Нежную Сапфо, истомясь от страсти,
море раздело…

Запорожье, 29.04.1981

 

АНАКРЕОНТ

ямб

 

Неопытна моя кобылка, молода:

гривастая, с тугим красивым крупом,

презрев узду, она несёт меня... Куда!?

Ведь так мы в небесах скорее будем!

Иная скачка мне дороже по всему -
дорогой не прямою и не пыльной:
чтоб приближался к нам Олимп - не мы к нему,
чтоб небеса к нам плавно нисходили…

Я опытный наездник, но люблю скакать

лишь на лошадке, знающей дорогу.

Она не суетится, не несётся вскачь,

почуяв, что я ставлю в стремя ногу.

Но стал приятен мне и этот юный пыл,
хоть в небесах мы слишком рано были.
Ее объезжу я, как раньше приручил
лошадок, что в Олимп меня возили.

 

Запорожье, 3.05.1981

 

ВАКXАНАЛИЯ

холиямб

 

Уж если дал вино нам Дионис - пейте!
И не беда, что тяжелеют уж ноги,
что голову свою поднять уже трудно,
зато покажется нам жизнь тогда лёгкой.
То не беда, что встать уже нельзя с ложа:
гляди - вокруг, прекрасны и хмельны, девы.
Не встать им тоже и мужчин поднять трудно,
но волей неба всё ж восстанет здесь нечто.
Вакханки юные подарят нам песни,
а мы им - сладкий хмель и юный пыл тела.
Уж если дал вино нам Дионис - пейте!
Прекрасен пир и дев младых любовь ночью.
То не беда, что голова болит утром:
ведь разве есть похмелье хуже, чем старость?

 

Запорожье, 7.05.1981

 

БУДДА И МAPA

 

‘‘Сутта – Нипата’‘

 

Мара - грешник Учителю как-то сказал,

что приемлет отец от детей своих счастье,

что корову имеющий счастье познал,

молоко её утром вкушая из чаши,

что привязанность людям блаженство несет,

и кто знает ее – наслаждается тот.

 

Но великий Учитель ему говорит,

что отец от детей своих муку приемлет;
будет горем владелец коровы убит,
если тигры настигнут её за деревней,

что привязанность людям несчастье несёт:
кто не знает её - не скорбит только тот.

 

Запорожье, 08.04.1981

 

3ЛО

 

‘‘Дхаммапада, 124’‘

 

Коль рана на руке - несущий яд
мгновенно изойдёт в предсмертном стоне.
Но никакие яды не вредят,
коль раны нет и коль чисты ладони.

Ты сердцем восприми мои слова:
кто зла не делал - не боится зла.

 

Запорожье, 15.04.1981

 

МУДРОСТЬ

 

‘‘Дхаммапада, 80’‘

 

Кто рекам русло вечное менял,
и вот вода где надобно несётся,

кто строил оросительный канал -

воистину строителем зовётся.

 

Кто направляет точно в цель стрелу,
кто в тонкостях ее полёт изучит,
кто усмиряет злую тетиву -
воистину тот настоящий лучник.

 

Кто дерево искусством покорил,
и вот бревну бездушному придётся
являть собой обитель горних сил -
воистину тот плотником зовётся.

 

Смиряют стрелы, волю их губя,
и реку, и бревно смиряют люди.
Но есть мудрец, смиряющий себя -
воистину мудрее всех он будет!

 

Запорожье, 15.04.198I.

 

КОНФУЦИЙ

 

‘‘Луньюй, XV,8’‘

 

‘‘Когда говорить некий миг наступает,
и НЕ ГОВОРЯТ - то теряют людей;
когда же не надо болтать, и БОЛТАЮТ -
теряют слова. Что же будет мудрей?’‘-

Кун-цзы вопросил - и ответил: ‘‘Я знаю,
что мудрый ни слов, ни людей не теряет’‘.

 

Запорожье, 2.06.1981

 

ЛАО-ЦЗЫ

 

‘‘Даодэцзин, 64’‘

 

Как неподвижное легко в руках держать,
легко направить, что не проявилось -
так мелкое мы можем потерять,
а хрупкое, глядишь, уже разбилось.

 

Кто действует - тот может проиграть,
где ничего нет - там и наша сила;

тот, кто имеет - может потерять.

Поэтому нас мудрость научила,

 

как надо жить, чтоб истину познать:

от века предначертано нам было

не действуя, удачи избегать,

бесстрастье чтоб у нас в глазах застыло.

 

Запорожье, 04.06.1981

 

ТО, ЧТО ГЛУБОКО ТРОГАЕТ СЕРДЦЕ.

два хокку

 

I

 

Проснуться ночью,
слушать, как шумит в ветвях
бессонный ветер...
 

II

 

Сверкает роса -
драгоценные камни
на листьях в саду...

 

Запорожье, 26.06.1981

 

В СВЕТЕ ЛУНЫ

 

танка

 

Вброд через речку еду
лунной и ясной ночью.
Бык осторожно ступает,
брызги вздымая, точно
некий кристалл разбивая.

 

Запорожье, 26.06.1981

 

СОЛОМОН

 

‘‘Притчи Соломоновы, 30,18’‘

 

Непостижимы вещи три,

и четырех - не разумею:

орла небесные пути,

на гладком камне след от змея,

след корабля в морской пучине

и в юной деве - след мужчины.

 

От трех людей дрожит земля,

и четверых носить не может:

раба, что занял трон царя,

глупца обжорливого тоже,

распутницу, что замуж вышла,

и чернь, пирующую пышно.

 

Запорожье, 16.05.1981

 

СОЛОМОН И СУЛАМИФЬ

 

‘‘Песнь Песней’‘

 

СУЛАМИФЬ: О, целуй меня, милый, ведь ласки твои
слаще вин иудейских - от них я пьянею.
Ведь не даром все девушки из-за любви
поглядеть на тебя, приоткрывшись, не смеют.
Что ж, я тоже красива - свидетель Салим:
не гляди, что смугла - меня солнце пригрело.
Прогневила я братьев: служила я им,
виноградник же свой уберечь не сумела.
Разливает мой нард в тишине аромат.
О возлюбленный! Встречусь с тобою, мой милый,
и, едва лишь погаснет багровый закат,
потеряю и разум, и слово, и силы.
Ты, мой милый, как ладанка с миррой на мне,
что ночует меж грудями ночью погожей.
Нам стена - кипарис, крыша - кедр в вышине,
и трава нам зелёная - мягкое ложе.
Так нашла я теперь пирования дом.
Надо мною любви твоей жаркое знамя.
Освежите меня, подкрепите вином -
от любви к Соломону я изнемогаю.
А в кольце его рук загораюсь я вновь.

Заклинаю вас, девушки Иерусалима:
Не будите пока, не будите любовь;
сон разрушится скоро легко уязвимый.

СОЛОМОН: О Суламифь, ты прекрасней и лучше
дщерей Израиля и Иудеи.
Ты словно нежный цветок меж колючек;
очи твои - голубицы, лилея!
Встань же, прекрасная, встань, моё счастье,
выйди ко мне, ведь зима отступила,
и миновало лихое ненастье:
птицы запели, цветы распустились.
Дождь отшумел, сад прохладою дышит,
время настало цветения ночи,
горлицы голос в краю нашем слышен,
и наливает смоковница почки.
О, ты прекрасна в тени своей спальни:
кудри твои - словно козочек стадо,
зубы - как белые овцы в купальне,
губы - как алая лента, отрада!
Шея твоя – как Давидова башня,
груди твои - словно двойня газели,

вся ты, любимая, дивно прекрасна,

нет ни пятна, ни изъяна на теле.
 

СУЛАМИФЬ: Я ночами на ложе искала его,
я искала, но милого не находила.
Лишь на улице встретила снова того,
кого в сердце своём я навек поселила.
Привела его в дом, обняла его вновь...
Заклинаю вас, девушки Иерусалима,
не будите пока, не будите любовь:
сон любви очень хрупкий, легко уязвимый.

Поднялась я, чтоб милому двери открыть,
мирра с пальцев моих полилась на засовы.
Отворила я дверь, чтоб его пригласить,
но его не нашла – не дождался он снова.
И искала его, и звала его я,
но его не нашла, и он мне не ответил.
Стражи города больно избили меня,
и домой возвратилась я лишь на рассвете.
Где живёт он и скрылся опять почему?
Я не знаю, - о девушки, вас заклинаю,
если встретится вам - то скажите ему:
от любви к Соломону я изнемогаю.

СOЛОMOH: Запертый сад ты, сестра и невеста,

ты - запечатанный чистый источник,

ты - словно сада заросшее место,

где не пройти через заросли ночью.

Сад твой гранатовый чуден плодами,

чист твой колодец с живою водою;

голос твой слышу душой и ушами -
он призывает, лишает покоя.

Сердце с рукою к ней в двери стучится.

Может, скорее мне двери откроет?

Кудри полны мои влагою чистой,

кудри полны предрассветной росою.

Есть шесть десятков цариц, а наложниц -
восемь десятков, девиц же - без счёта.

Но лишь одна красотою неложной

ты воссияла как звёзды, как солнце.

Тот, кто увидит, споёт тебе славу.

Ныне душа моя пенью открыта.

Что ж удаляешься ты величаво?

О, оглянись, Суламифь, Суламита!
 

СУЛАМИФЬ: Мой возлюбленный бел, и румян, и пригож;
голова его - чистое золото, щёки -

как цветник ароматный... Ужель он похож
на десятки других - столь красивый, высокий?

Его губы - как лилии. Мирра на них.

А живот – изваянье из кости слоновой,

и сапфиры вокруг…Его ноги – столбы.

Он как кедр из Ливана, и нужно ль другого?

Я ему отдана, он желает меня.

Так приди же ко мне, мой любимый, и вместе

мы пойдем в виноградник, и там тебе я

покажу, как лоза распустилась чудесно.

Аромат мандрагоров пьянит, словно дым.
Вот плоды: это то, что тебе берегла я.
Напою тебя, милый, вином я своим;
пей, гранатовым соком моим запивая.
И в кольце твоих рук загораюсь я вновь.

Заклинаю вас, девушки Иерусалима,
что ж так рано вы будите, девы, любовь?
Разрушаете то, что легко уязвимо?

СОЛОМОН: Ноги в сандалиях дивно прекрасны,

бедер изгиб - словно обруч искусный,
чаша - живот твой: напиток в нем страстный,

напоминает шербет своим вкусом.

Чрево твое - словно ворох пшеницы,

и обрамлен он букетом лилеи.

Шея - как гордая башня столицы,

груди твои - словно двойня газели.

Стан твой - как пальма, стройней кипариса,

тени холодной не даст он в награду,

груди с плодами лишь могут сравниться,

с гроздями сочной лозы виноградной.

С запахом яблок дыханье сравню я,

с добрым вином я сравню твоё нёбо:

дай его выпить одним поцелуем,

пусть опьянеет, взыграет утроба!

Ты сберегла мне плоды и напитки,

учетверили они мои силы.

Много есть дивного у Суламиты...

Вместе мы, рядом: пришёл к тебе милый!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

ПЕВЕЦ: Мой друг, положи меня вечное печатью

на сердце твоё, и как перстень - на руку.

Сильна же любовь, словно смерть, и проклятье

тому, кто в любви испугался разлуки.

Страшна преисподняя - ревность к любимым,
а стрелы её - как огонь эти стрелы.
И испепелит тот огонь негасимый,
настигнет в заоблачных даже пределах.

И воды большие любви не затушат,
и реки её затопить не сумеют.
Любовь - это больше, чем жизни и души,
и с нею расстаться намного труднее.

Когда же ценой своего достоянья

захочет купить её некто за деньги,

чтоб знать наслажденье, не зная страданья,-

он будет отвергнут любовью с презреньем!

 

Запорожье, 18.05.1981

 

ТОМЛЕНИЕ ДУХА

 

Екклесиаст

 

Все суета сует,- сказал Екклесиаст,-

Все cуeта сует: что пользы человеку

От всех трудов его? Уйдет один из нас,

придет другой, а мир останется вовеки.

Что было - то опять свершится много раз,
нет в мире новизны, все это было прежде.
Нет памяти о том, что было прежде нас,
забудут и о нас грядущие невежды.
Решил я испытать весь мир умом своим
и видел все дела на этом буйном свете.
Тяжка задача та: увидел я лишь дым,
увидел суету, увидел ловлю ветра.
Кривое ль распрямить? исчислить пустоту?
И я решил вкусить от глупости и знанья,
и в них увидел я одну лишь суету,

ведь где обширен ум - обширно и страданье.

 

И я сказал тогда, что мудрость - это свет,

а глупость - это тьма, но ведомо мне тоже,

что участь лишь одна готовится для всех.

К чему же мудрость? Все равны на смертном ложе.

Что человеку здесь останется тогда

за все его труды, за тяжкую работу?

Печали - дни его, успехи - как вода,

и скорбью лишь полны и мысли и заботы.

И вот я проклял жизнь. Противны все дела

мне стали в этот миг для зренья и для слуха.

Увидел я, что все на свете - суета,

лишь ловля ветра и томленье духа.

 

Рождаться время есть и время умирать,

и время насаждать, и вырывать посадки,
и время убивать, и время исцелять -

всему положен час, и в этом нет загадки.

Есть время говорить, молчать, и пить, и есть,

и строить время есть, и разрушать есть время,

смеяться время есть и плакать время есть,

разбрасывать есть час и складывать каменья.

И что нам от того, что дух наш в небесах?

 

Из праха возросли и жили беззаботно,

но час пришел, и вновь мы возвратились в прах,

чтоб человек познал одну судьбу с животным.

 

В делах не торопись, и все слова твои
неспешными всегда, немногими да будут.
Пусты и мысли там, где головы пусты,
и тщетные слова мечтанья лишь разбудят.
Увидишь ли ты гнёт в своей родной стране,
нечестие в суде иль извращенье правды -
не думай, что над сим неправды уже нет:
она и выше есть, и выше тоже, право!
Богатство - злой недуг. А что оно даёт?
Хоть каплю унесёт богач с собой в могилу?
Как наг пришёл сюда - нагим же и уйдёт,
а жизнь его - лишь страх, и злоба, и бессилье.

 

Но праведник умрёт, живущий лишь добром,
а нечестивец век живёт в своем нечестье.
Ни этим и ни тем не будь - и что нам в том,

как жили мы - лежать в земле все будем вместе.

А хуже смерти, знай, лишь женщина. Она
как сеть: душа её - тенёта, руки - узы.
Искал средь женщин я, и видел - ни одна
не может нам не стать большой обузой.

Средь всех не свете жён достойных не нашёл,
из тысячи мужчин нашел лишь одного я.
Я жён назвал грехом и средоточьем зол,

ведь что они? - в ноздре свиньи кольцо златое!

 

И есть под солнцем зло: разумные в пыли,
а глупые вверху и ими управляют.
Посты - для дураков, и почести для них;
без почестей внизу достойный пребывает.
И видел я рабов, что едут на конях,
и видел я князей, пешком идущих рядом.

О наш безумный мир! В его печали - страх,
а радости его пропитаны все ядом.

Мне довелось узнать: удача – это дым,

и в беге победит не тот, кто всех быстрее.

Не мудрым – хлеб с вином, и золото не им,

и в битве победит не тот, кто всех храбрее.

Так помни же всегда, от самых юных дней,

о том, что ты идешь, пути не разбирая,

о том, что дни придут на склоне жизни сей,

о коих скажешь ты, что ты их не желаешь.

И будет человек по крику петуха
встречать немой рассвет, и девушки умолкнут -
страшны высоты им, дорога им страшна -

и птицы замолчат, тоскливо взвоют волки,

и отцветёт миндаль, и каперс опадёт,
наестся саранча, и отойдут желанья -
уходит человек, в свой вечный дом идёт,
и плакальщиц толпа его уж окружает.
 

Порвется шнур тогда серебряный, и вот
златая чаша вдруг расколется на части,
и ветер у ключа кувшины разобьёт,
и проскрипит журавль колодцу о несчастье...

И возвратится прах, как и любой из нас,
в ту землю, коей был до своего рожденья.
Все суета сует,- сказал Екклесиаст, -
все суета сует и духа лишь томленье!

 

Запорожье, 22.05.1981

 

ЩЕДРОСТЬ

кыта

 

Если нищего ты наделяешь дарами -

щедрым будь - так Аллах завещает в Коране.

 

Пусть рука расточает богатства без счёта,
а подсчёты ведутся всегда небесами.

 

Если щедрым ты был - в Судный день ты восстанешь,
воскрешённый своими благими делами,

 

если ж вёл ты подсчёт и дарил осторожно -
утекут эти крохи прозрачными снами,

 

и не станут дары твои благом прощенья:
пред Аллахом безгрешным ты уж не предстанешь.

 

Запорожье, 16 марта 1981.

 

ЛЮБОВЬ И ПЕЧАЛЬ

 

газель

 

О, страшнее любви и бездонней печали
ничего ни Аллах, ни Пророк нам не дали!

 

Как сказать, что уста твои - словно ручей:
губы пить его свежесть вовек не устали б?

 

Как сказать, что глаза твои - словно простор:
манят путника эти лучистые дали?

 

Как сказать, что рука вновь стремится к перу,
лишь увижу твой стан - букву стройную ‘‘алиф’‘?

 

Как сказать обо всём, что хочу я сказать,
но чтоб люди об этом вовек не узнали?

 

Как сказать обо всём, если наедине
мы ни разу с тобою ещё не бывали?

 

Как сказать обо всём, если милой душа,

холоднее снегов и бесчувственней стали?

 

Запорожье, 28.03.1981

 

ВИНО

рубаи

 

Зачем нам всем вино? - А воздух нам зачем?
Как сделать, чтоб оно доступно было всем?
Вдыхаем воздух в грудь - вино же в сердце льём,

чтоб хоть на миг нам стать счастливыми совсем.

 

Запорожье, 11 апреля 1981.

 

БОТТИЧЕЛЛИ

секстина

 

Из раковины вышла эта дева,
близ Кипра родилась она из пены.
Как совершенно и роскошно тело,
как линии тонки и современны,
как полыхает в этом теле нежность
и озаряет море мягким светом.

 

В любом краю известного нам света

найдется ли ещё такая дева,

найдётся ли ещё такая нежность

и кожа, ослепительнее пены?

Хоть линии его и современны,

но дух живёт нездешний в этом теле.

 

Стыдливо прикрывая своё тело,
она даёт мне лишь частицу света,
которого у женщин современных
вовек бы не сыскала эта дева.
Недаром рождена она из пены:
ей пена подарила свет и нежность.

 

Другую деву вижу: та же нежность,
изящное и трепетное тело,
черты лица резные, словно пена,
пронизанные тем же мягким светом.
Весну любви вещает эта дева.
Весна любви же вечно современна.

 

И нежность тоже вечно современна,
такая страстно-пламенная нежность,
которую сулит мне эта дева
и тело её - сладостное тело,
облитое волшебным вешним светом,
как будто бы жемчужной чистой пеной.

 

Стыдливость той, что рождена из пены,
не кажется мне больше современной:
глаза Весны блистают ясным светом,
и в страсть переплавляется вся нежность,
наполнившая пламенное тело
той вестницы любви - весенней девы.

 

Позвольте хоть на час, благие девы,

побыть мне на коленях современным:

не в латах - в джинсах - перед вашим светом!

 

Запорожье, 02.07.1981

 

САЛЬВАТОР ДАЛИ

 

Его Христос, распятый над заливом,

и крест Христа, висящий над землей,

когда-нибудь обрушатся на землю

и погребут народы под собой.

 

Запорожье, 6 июля 1981

 

 

РЕМБРАНДТ

 

‘‘Возвращение блудного сына’‘

 

О Рембрандт! Разреши мне возвратиться

когда-нибудь к святой твоей картине
и на колени стать, подобно сыну.
 

Не допусти, о Боже, чтобы струпья
не на ногах, а на душе лежали,
когда я снова стану на колени!

 

Запорожье, 3 июля 1981

 

ТРИСТАН И И3ОЛЬДА

рондо

 

Соединил Изольду и Тристана,
чтоб поднялась над бытием любовь,
куст алой розы - алой, словно кровь
героев юных этого романа.

 

Возрос своим чудесным стройным станом
над целым миром куст, который вновь
соединил Изольду и Тристана,
чтоб поднялась над бытием любовь.

 

И розы расцветают неустанно,

и каждую весну алеет вновь
между могилами изогнутая бровь -
венчальный куст, что вместо капеллана

соединил Изольду и Тристана.

 

Запорожье, 15 июля 1981
 

ПАГАНИНИ

триолет

 

Звенит, трепещет колокольчик,
и рвутся скрипка и душа,
и замирают, не дыша,
чтоб зазвенеть, как колокольчик.

 

Чего - не знаю - всё же больше
в тоске его? Не мне решать:
исходит звоном колокольчик
и скрипкой плачется душа.

 

Запорожье, 27 июля 1981

 

РУССКИЕ ПОЭТЫ

 

Поэты России, во все времена
ловили всечасно вы взгляды косые.
Но чем знаменита родная страна?
Не вы ль её гордость, поэты России?

 

Державин, одетый в роскошный мундир,
отец всех пиитов поэзии новой, -
царям объяснял он с улыбкою мир,
но был для царей лишь хороший чиновник.

 

Бестужев от пули чеченской погиб,
Крылов был в опале, Рылеев повешен,
Козлов был параличем страшным разбит,
В Сибири чахоткой убит Кюхельбекер.

 

А Пушкин, убитый наемной рукой?

Весь мир для него, великана, был тесен.

Но не замечали его пред собой,

пигмеи считали его лишь повесой.

 

А Батюшков славный, сошедший с ума?
А скорбный Михайлов в сибирской могиле?
Григорьеву - голод, долги и тюрьма,
Плещееву - каторга жизнь отравила.

 

А Лермонтов, тоже убитый вдали,

властями затравленный, сломанный светом?
Вину на него теперь просто свалить,
Назвать драчуном, пасквилянтом - Поэта.

 

Одоевский был малярией сражён,
когда на Кавказ его тоже сослали,
был Бунин в далёкой земле погребён,
Сибирью больной Мандельштам был раздавлен.

 

Заставить Некрасова честью своей
вразнос торговать, и обречь Огарёва
чужбине отдать весь огонь лучших дней -
пожалуй, всё это для русских не ново.

 

Но мыслимо ль было, чтоб русский поэт
искал себе выгоду, райские кущи?
Для тех, кто увидел грядущего свет -
вся жизнь не сегодня, а только в грядущем.

 

Михайловское, 2 августа 1981 г.

 

МОЦАРТ

 

Реквием этернам…

 

Дай же, о Боже, им вечный покой -
тем, кто ушёл без возврата.
Мало пожили они под луной,
невосполнима утрата.
Пусть же все муки, что выдумал Ты,
будут лишь нам достояньем:
истины призрак и ложь красоты,
счастье любви и страданье.

 

Кирие элейсон…

 

Господи, смилуйся и осени

дланью своею жестокой

тех, кто посмел называться людьми

и возгордился до срока.

Мы никогда не боялись Тебя,

ныне бесстрашны тем паче.

Нет ничего, что б могли потерять,

жить не умеем иначе.

Так подари же ушедшим покой,

зной нам оставь или стужу.

Дай им покой своей тяжкой рукой -

нам он, как видно, не нужен.

 

Рига,12.августа 1981

 

ДАНТЕ

терцины

 

В какой главе ‘‘Комедии’‘ грядущей
мы встретим флорентийца Алигьери?
Куда он отбыл, мир оставив сущий,

 

где созерцает он финал мистерий?
Он освещает ад печальным светом
иль омрачает рай тоской потери?

 

Он был из тех, чьим тягостным секретом
уменье было дать, не получая.
Таким же тяжело на свете этом,

 

как, впрочем, и в аду, и в кущах рая.
Он родину воспел, но был отвергнут,
от ностальгии в старости страдая.

 

Он рыцарем влюблённым был и верным,
но, посвящая Беатриче свою лиру,
стал всем несчастным рыцарям примером.

 

Во все века иное нужно миру:

блажен в нём тот, кто взял, не отдавая,

кто получил палаццо иль квартиру,

 

царей, а не любимых воспевая,

кто родиной обласкан и прославлен,

лишь то, что нужно, вовремя слагая.

 

Кто над простыми смертными поставлен -

владеет Беатриче безраздельно,
от мук любовных славою избавлен.

 

Блаженствуя, живёт он не бесцельно:
он целей достигает неизменно
и не желает выси запредельной.

 

Но не такие истинно блаженны.
Под стать Творцу лишь гении, таланты, -
они определяют жизнь Вселенной.
 

Вот жизни смысл: в ней был когда-то Данте!

 

Запорожье, 02.09.1981

 

МИЦКЕВИЧ

 

Я помню некогда воспетые поэтом

и море, и суровый Чатырдаг.

То, что прекрасным показалось летом,

в воспоминаниях прекрасней во сто крат.

 

Чужого языка чужие звуки
застыли на бумаге, словно м о й
чудесный сон, в котором нет разлуки
с тем, что я видел на земле родной:

 

с роскошными восточными садами,

с вершинами и небом голубым,

с зелёным морем, с синими мечтами -

с тем, что навеки стало вдруг м о и м.

 

Мицкевича читаю, и меж строчек,
которые как будто сам писал,
встают опять алуштинские ночи
и бьётся в Адалары пенный вал.

 

Цветёт миндаль и тонет в море парус,
объемлет горы саван облаков...
Читаю - и стучится в сердце радость,
как будто это м о й сонет готов.

 

Нет времени! Над временем поэты.
Ничто не в силах пред сонетом устоять:
как век назад - зимой бушует лето,
волна приходит и стремится вспять.

 

Запорожье, 25 октября 1980

 

ВЕРЛЕН

 

Тот, кто песней без слов покоряет Париж,
кто мелодии ветра в ночи постигает,
кто в соавторстве с дождиком песни слагает,
чей оркестр за пюпитрами стареньких крыш,-
тот, кто песней без слов покоряет Париж.

 

Кто мелодии ветра в ночи постигает -
визави со стаканом абсента сидит.
Скрипка томной печали его не молчит,
и на скрипке осенней ноктюрны играет,
кто мелодии ветра в ночи постигает.

 

Кто в соавторстве с дождиком песни слагает -
тот сократовский череп склоняет пред ним,
и мечты, и мечты убивающий сплин

из дождя в свой стакан и в сонет наливает,
кто в соавторстве с дождиком песни слагает.

 

Чей оркестр за пюпитрами стареньких крыш
вокализ исполняет, а автор нетрезвый
дирижирует, словно шагает меж лезвий,
оркеструет капель, транспонирует тишь,
чей оркестр за пюпитрами стареньких крыш.

 

Тот, кто песней без слов покоряет Париж,
словно Пан обнищавший, от горя рыдает;
песни пел он без слов - и без слов умирает…
Весь оркестр налицо, и отсутствует лишь

тот, кто песней без слов покорил весь Париж.

 

Запорожье, 08.09.1981

 

ГАРСИА ЛОРКА

 

Ах, Гранада, Гранада,
притворяться не надо,
будто ты не слыхала этот выстрел в рассвет.
И рассвет был расстрелян,
и поэт был потерян, -
есть Гранада и вечер, а поэта уж нет.

 

Прострелили навылет

твои крики немые,
и твой шёпот кричащий, и журчание вод,

и бессонные ночи,

и цыганские очи,
и твой берег у речки, где маслина растёт.

 

Ты поёшь его песни,

но поэта чудесней
Андалусии слёзной не найти, не взрастить.

Твоих слёз изначальных -

перламутров печальных -
в песню, будто в оправу, - никому не вложить!

 

Запорожье, 12.09.1981

 


ПАСКАЛЬ

 

Междуусобица рассудка и страстей

бушует постоянно в человеке.

Будь у него лишь страсть - он был бы счастлив с ней,
будь только разум - он блажен бы стал навеки.
 

Но, наделённый и страстями, и умом,
воюет беспрерывно сам с собой он.
Его борьба со страстью торжеством
бывает для рассудка, но иное
 

подчас бывает, если он в борьбе

с рассудком - тут уж страсти процветают…

А человечек предоставлен сам себе:
раздорами измучен, он страдает.

 

Запорожье, 20 сентября 1981

 

ШОПЕНГAУЭР

 

Что ж из того, что я не признан,
что не читают и не чтут?
В моих томах вся правда жизни,
а люди вовсе не живут.
 

Подобны зеркалу страницы,
и зеркалу - не умереть.
Когда ж осёл в него глядится,
ему там ангела не зреть.

 

‘‘Я человек: ничто людское
не чуждо мне,’‘- Теренций рек.
А я б хотел сказать иное:

СТРАДАЮ, ИБО ЧЕЛОВЕК.

 

 

----------------

 

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ

 

----------------

 

С О Н Е Т Ы

 

----------------

 

СТИХИ 1977 – 1989 ГГ

 

 

 

 

+++ +++ +++

 

Да, мой сонет подарит долголетье:
живет сонет - прообраза уж нет.
Так, ловко для меня расставив сети,
сама ты угодила в мой сонет.
 

Где ты теперь? где стережёшь рассвет?
и в чьих сердцах зарубкою отметят
свой взгляд глаза, в которых ясный свет?

Когда уже остынут и отсветят?
 

Тогда узнаешь волшебство строки:
она мгновенье юности продлила,
и на бумаге нервный всплеск руки

 

оставил нечто, что тобою было,
Пройдут года - ты станешь уже тенью,
но будет жить в сонете то мгновенье.

 

Коханое, 12.12.1976

 

+++ +++ +++

 

Хнычет ветер в разбухших полях,
сыро, серо - весна на распутье.
Пустоты в этой тусклой минуте

столько, сколько бывает в годах.

 

Я один в этой тягостной жути:
все в природе забыло свой страх

и весну снова видит в мечтах...
Отравиться бы этой цикутой!

 

Расцвести бы с весной заодно,
ошибаться и снова мечтать,
наслаждаться и снова страдать...

 

Но грядущее предрешено,

поздно снова теперь начинать...

Дым. Бутылка. Пустая тетрадь.

 

Коханое, 5.04.1977

 

+++ +++ +++

 

Их узы вечные тогда соединили.

Июль был праздником и в будни, а они
родными стали, до тех пор чужие.
Любовь до времени мы все в себе храним.

 

Потом февраль влачил свои седые
и тягостные траурные дни.
Они расстались - навсегда родные:
так было нужно музыке любви.

 

Но музыка, что счастье наше будит
и близкой делает оставленную даль,
вмещает и июль в сиянье буден,

 

и тягостный трагический февраль.
От тех людей, кого мы сами любим,
равно прекрасны радость и печаль!

 

Новогорьевка, 20.11.1977
 

+++ +++ +++

 

К горам пугливо жмутся облака,
не смея к горизонту прикоснуться.
Лежим на берегу. Пора б проснуться,
но участь человека нелегка:

 

поджаривая медленно бока,
лежим, и лень нам даже повернуться.
А море, солнце, горы - так смеются,
как будто рады и за червяка.

 

Звенит в ушах вечнозелёный Понт,
вино Массандры негу солнца дарит,
и солнце погружает в знойный сон,

 

а море посылает свои чары:

вдали синеет, манит горизонт,

и волны с рёвом бьются в Адалары.

 

Гурзуф, 13.07.I980

 

 

+++ +++ +++

 

Двенадцать лет пишу я свой сонет,
и, если вдруг не будет конца света,
я допишу, хоть вовсе не поэт,
последнее трехстишие сонета.

 

Готовы ль две строфы? И да, и нет,

Но ими моя жизнь уже согрета,

и жду теперь: мелькнёт концовки свет,

и поглотит моё творенье Лета.

 

Что будет в нем – сие от всех сокрыто:

пустыни ль зной, холодный горный лед?
Змеёй оно ужалит ядовитой

 

иль как агава пышно расцветёт?

Смертельно всё: змеиная отрава,

и зной, и лёд, и первый цвет агавы.

 

Запорожье, 15.10.1980

 

+++ +++ +++

 

Когда я сброшу все вериги,
мне станет легче во сто крат.
Но что веригами считать?
Семью? Работу? Дружбу? Книги?

 

Наедине с собою миги
могу по пальцам сосчитать,
и был бы несказанно рад
лишиться тягостной квадриги

 

хлопот семейных и друзей,
и шелухи словесной фальши,
и скуки всех рабочих дней...

 

Но вот их нет. А что же дальше?
А дальше - смерть и пустота,
забвенье, холод, немота.

 

Запорожье, 16.10. I980

 

 

 

+++ +++ +++

 

Смугла, как вечер в запахах цветов,

как утро – полусонна и тревожна.

Ее глаза вершить умеют то,

что даже Богу сделать невозможно.

 

Как жемчуг - зубы, словно лепесток,
губa дрожит над ними осторожно;
тугая грудь, и траурный поток
волос, ее скрывающий безбожно.

 

Мучительный изгиб бедра и кисть руки,
лежащая на талии… Прекрасна,
тонка породистая кость ноги:

 

она как луч, вздымаясь от ступни,
стремится вверх с бесстыдством сладострастным…

Но взгляду так взлететь - увы, опасно!

 

Запорожье, 10.03.1981

 

+++ +++ +++

 

В Святых Горах я на могиле
святому праху поклонюсь
и пожелаю, чтобы силы
не оставляли грудь мою,

 

чтоб мог я быть и злым, и милым,
и чтобы Музу я свою
в час радостный и в час унылый
не продал, как не продаю.

 

Не продаю свои печали,
как Он вразнос не торговал
михайловской чудесной далью,

 

чтобы взойти на пьедестал.

Дай Бог, чтоб честь и дух не стали

мишенью брани иль похвал!

 

Святогорский монастырь, 2.08.1981

 

 

 

+++ +++ +++

 

Я чувствую музыки звуки,
как будто творю её сам.
Так что ж я не верю ушам,
внимая колёс перестуку?

 

Рассвет загорается там,
где сердце покинула мука,
Зачем же бездонную скуку
я вновь доверяю устам?

 

Зачем говорю я о том,
что хочется мне перемен,
но, их добиваясь, зачем

 

скучаю опять о былом?

Без света - и жизни мне нет,

без ночи - не мил мне рассвет.

 

Запорожье, 19.10.1981

 

+++ +++ +++

 

Мне хочется воспеть тебя хоть раз.
Как ты близка и как непостижима!
Сидишь напротив ты в венце из дыма,
а под венцом - шальная дымка глаз.

 

Стремится ль к дымке взгляд - проходит мимо.

Ты ускользаешь - прежде и сейчас,

как будто единение для нас

и наших взглядов так недостижимо!

 

Мне хочется воспеть твои глаза,
и губ полураскрытых очертанье,
и взгляда неразгаданную тайну, -

 

но что могу уверенно сказать?

Ты кажешься мне фразой непривычной,

а брови в этой фразе - как кавычки.

 

Запорожье, 22.10.1981

 

 

 

+++ +++ +++

 

Твои глаза огромные меня
когда-то в рабство чудное забрали,
я видел в них и глубину, и дали,
и холод снега, и тепло огня.

 

Теперь я вижу, как они устали,
и в бледном блеске гаснущего дня
они не околдуют уж, маня
в пристанище пронзительной печали.

 

Но как ты хороша ещё теперь!
Как руки и тонки и импульсивны,
как губы горделивы и призывны,

 

и как ты безразлична мне, поверь!
Ты так же совершенна и прекрасна,
но красотою чуждой и напрасной.

 

Запорожье, 13.11.1981
 

+++ +++ +++

 

Когда бы я ни вспомнил этот вечер -
пусть будет голова моя седа -
но не забуду я, поверь мне, никогда
последней встречи, как и первой встречи.

 

Ты руки положила мне на плечи,
глазами грустно улыбнулась, как всегда,
уже предчувствуя, что близится беда,
ты говорила, что ничто не вечно.

 

О, сколько лет прошло - уж я не знаю сам.

И холодно становится моим плечам;
но я глазами грустно улыбаюсь:

 

Ничто не вечно - вспоминаю твою речь,
ничто не вечно - руки вспоминаю...
Ничто не вечно, кроме наших встреч!

 

Запорожье, 11.11.1981

 

 

 

+++ +++ +++

 

Вот твой портрет: твои глаза
нежны, внимательны и строги;
лепили твои губы боги -
так что же мне о них сказать?

 

Но я не отступлю назад:
пусть воспоёт мой стих убогий
божественную грудь и ноги,
твоих волос осенний сад.

 

Всё это мой сонет опишет.
Но как целуешь ты и дышишь!-
Нет, здесь бессилен мой сонет!

 

Твой поцелуй, твоё дыханье

для лиры будут вечной тайной...
Но ты со мной. К чему ж портрет?

 

Запорожье, 16.11.1981

 

+++ +++ +++

 

Какая скорбная судьба,
какая тяжкая судьбина -
и неизбежная кончина,
и бесполезная борьба!

 

Душа людская, ты раба
то радости необъяснимой,
то тёмной и лихой кручины.
Как ты всесильна и слаба!

 

Судьбу клянём и восхваляем,
как будто истины не знаем,
что не судьба, не страшный Рок

 

вершат делами человека:
сам человек - судьба и бог,
он сам себя творит от века!

 

Запорожье, 16.11. I98I

 

 

 

+++ +++ +++

 

Когда мой дух простится с телом,
он полетит не в рай, не в ад:
он превратится в некий сад,
волшебный сад в наряде белом,

 

восторгом станет онемелым -
той высшей из земных наград,
которой Музу наградят
за то, что этот сад воспела.

 

Когда простится с телом дух,
он станет миллионом мук,
терзающих людей и листья,

 

он станет радостью земной,
надеждой светлою и чистой,
и будет Музой, а не мной.

 

Запорожье, 20.11.1981

 

+++ +++ +++

 

Моя родная, горькая и сладкая!
Куда мне деться от тебя теперь?
Какою новой радостной загадкой
твой образ постучится в эту дверь?

 

В моём окне, где в чудном беспорядке
узор следов оставил некий зверь,
появишься ли в равновесье шатком
свиданий, расставаний и потерь?

 

Какой снежинкой хрупкою и дивной
на губы ты мне с неба упадёшь?
Какою нотой в менуэт старинный,

 

звучащий здесь по радио, войдёшь?
Разлука легче, если мы во всём
лица родного появленья ждём.

 

Киев, 17.02.1982

 

 

 

+++ +++ +++

 

Да, я люблю тебя. И это - искупленье
твоих благих страданий и моих потерь.
А всё, что было ощутимым, то теперь
тобою стало или стало просто тенью.

 

Моя любовь к тебе - уже как мера мер:
награда за победу в праведном сраженье,
немой упрёк за приступ мимолётной лени,
и соль земли, и музыка небесных сфеp.

 

...А ночью целый мир молчит, устав от гула.
Твой охраняя сон, я сам дышу едва,
и на моём плече любимой голова

 

покоится легко, и ты давно заснула,
а я шепчу тебе священные слова:

AMATA NOBIS QUANTUM AMABITUR NULLA!

 

Киев, 12.04.1982

 

+++ +++ +++

 

Зачем вино мне и зачем щербет?
Зачем мне влага чистого ручья?
Лишь губ твоих напиток пил бы я,
нет ничего их слаще, чище нет.

 

Ты даришь мне, любимая моя,
истому опьяненья, сладкий бред,
и губ твоих прекраснейший букет
от губ моих отнять никак нельзя.

 

О, это справедливо, я не спорю:
всю сладость мира ты взяла себе.
Нo, Боже мой, какое будет горе,

 

когда угодно станет вдруг судьбе

лишить меня всего, что есть в тебе:
ведь без тебя весь мир так будет горек!

 

Запорожье, 24.09.1982

 

 

 

+++ +++ +++

 

Жду утрa. В полумраке предо мной

ищу твоё лицо счастливым взглядом,
и вижу на своей подушке рядом
нечёткий профиль, тонкий и родной.

 

Судьба, иного счастья мне не надо:
пусть перед утром полумрак ночной

являет мне, что милая со мной -
и это будет лучшею наградой.

 

И первым, что я вижу каждый день,

её лицо спокойное да будет,

пусть вздох её чуть слышный меня будит

 

и в волосы её вползает тень.

Ни с чем такое счастье не сравнимо -

едва проснувшись, созерцать любимых!

 

Запорожье, 27.09.1982

 

+++ +++ +++

 

Благодарю, что чувства мне даны,
что внятны мне любовь, печаль и счастье,
что весь я в их святой волшебной власти,
что мной повелевают лишь они,

 

что я к чужой беде не безучастен,
что в горе чистых слёз глаза полны,
что радости мне так же суждены,
как беды, и печали, и напасти.

 

Благодарю судьбу свою стократ,
что я и счастью, и печали рад,
что жизнь мою они отождествили

 

с сияньем солнца и со мраком туч:
лишь час назад на небе тучи были,
но вот уже сверкнул мне солнца луч.

 

Запорожье, 23.09.1982

 

 

 

 

 

 

 

+++ +++ +++

 

Ответит ли мне эта тишина,
зачем опять ищу в душе созвучий?
Ответит ли, звучащая, она,
зачем опять перо бумагу мучит?

 

Иль мне надежда некая дана,

что я смогу писать себя же лучше?

Иль неизвестна истина одна,

что Эвереста мой Парнас покруче?

 

Не знаю, как случается, что вдруг

рождается в душе неясный звук

и вновь себе созвучий ясных просит,

 

и снова появляются листы,

на них перо опять слова наносит,

и дни мои опять не так пусты.

 

Запорожье, 28.06.1982

 

+++ +++ +++

 

Как небо, что дарует людям дождь,
как солнце, что тепло дарует людям,
как ветер, что волнует в поле рожь,
как птицы, что с рассветом меня будят, -

 

так стих мой преодолевает ложь.
И пусть его как дождь и солнце любят,
пусть честностью и вольностью похож
на птиц и ветер он с рожденья будет.

 

Как небу не закажешь дождь и снег,
как солнцу не укажешь меру света,
как птице не навяжешь песню лета

 

и как не остановишь ветра бег -
так тему и мелодию сонета
никто не в силах навязать поэту.

 

Запорожье, 7.07.1982

 

 

 

 

 

+++ +++ +++

 

Какую мощь являет взору море,

каким бывает грозным и жестоким,
к
огда с землёй и даже с небом споря,
оно вздымает пенные потоки!

 

Но не всегда оно несёт нам горе, _
и зыбь видна за той волной высокой,
как нотка примиренья в разговоре,-
и вот уж море снова шепчет робко.

 

Ты, Чатырдаг, не знаешь бурь и штилей.

С презрением на море ты глядишь.
Так гордо и спокойно ты молчишь,

 

что мощь твоя подобна высшей силе.
Один над миром бурь и суеты

являешь символ вечной правды ты.

 

Гурзуф, 11.07.1982

 

+++ +++ +++

 

Я знаю: заживёт любая рана
и превратится в темень ясный свет.
Изверившись, писать я перестану,
и кончится когда-нибудь сонет.

 

Наступит это поздно или рано,
под бременем сомнений или лет -
я тоже отзвеневшей песней стану,
и для меня всё это не секрет.

 

Но тот благословен, кто, исчезая,

в сердцах живущих след свой оставляет.

Я знаю, что настанет мой черёд,

 

ведь я не исключение из правил.

Но может быть, потомок след найдёт,

что мой сонет в его душе оставил?

 

Запорожье, 30.07.1982

 

 

 

 

+++ +++ +++

 

Зачем судьба даёт одним
ничтожные, пустые души
и всем могуществом своим
не может их покой нарушить?

 

Зачем она щедра к другим -
глаза их ясны, чутки уши,
но только им и только им
судьба отводит роль игрушек?

 

Так дерево в лесу растёт,
верхушку ветру подставляя,
а нижним веткам позволяя

 

расти спокойно, без забот.

Зачем рождён я верхней ветвью?
Зачем меня терзает ветер?

 

Запорожье, 30.08.1982

 

+++ +++ +++

 

Сначала всё прекрасно: строчка спета,
вторая подпевает ей, а вот
четвертая за третьею идет,
чтоб завершить катрен - строфу сонета.

 

Строфа-близнец за ней спешит, одета
всё в те же рифмы
, как в сезоны год,
но в ней иные слезы, кровь и пот,
и это уж не то, а то - не это.

 

Затем идут терцеты: налегке

по первому плывем, как по стремнине,

не зная, что плывем к своей кончине.

 

Второй же - водопадом на реке
бросает лодку вниз, лишает воли,
и погружает в счастье, топит в боли.

 

Запорожье, 21.04.1984
 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

+++ +++ +++

 

Бeссмepтья нет. Природа прекратится,
как только смерть закроет мне глаза.
Исчезнет сад, и тьма сотрет вокзал,
мной озаренный, словно вспьшкой блица.

 

Утихнет ветер и замрет гроза,
умрет тюльпан и канет в Лету птица,
уйдет печаль и счастье растворится,
и
высохнет прощальная слеза.

 

Зачем же создан я? Чтоб умереть,
до этого познав красу и скверну?
Мир осветить на миг, а после, верно,

 

погаснуть, принеся природе смерть?
Нет вечной жизни. Смерть царит над нею.
Но света миг бессмертия важнее!

 

Москва,10.06.1984

 

 

+++ +++ +++

 

Когда на мир - на призрачную муть,

лежащую вокруг туманом серым -

взгляну со стороны - теряю веру,
что в этом мире есть хоть что-нибудь.

 

Сквозь этот мир - мой бег, мой сон, мой путь.
Но Бог утрачен, сон исчез, бег прерван,
я в сан не возведен, и нету меры,
которая измерит мою суть.

 

Мир кажется тогда мне душным склепом,
а путь мой - жалким, тщетным и нелепым…

Но есть мой сын, и он мой сан и сон,

 

мой бег и бог, отчаянье и счастье;

он в мире - воплощенье моей власти,

и все вокруг оправдывает он!

 

Запорожье, 31.08.1985

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

+++ +++ +++

 

Из немыслимой дали пространств и веков,

из уснувшей эпохи жары и папайи

возвратились на север – теперь без оков,

как свободные птицы весной прилетают.

 

В этой дали, вдали, среди райских цветов,

где свободные птицы сбираются в стаи, -
мы оставили там тяжелейший из снов,

сон, который теперь нас не отягощает.

 

Мы забудем пространство под деревом ним,

мы забудем эпоху павлинов и ливней,

чтоб не слышался сна того голос призывный,

 

зов молчанья и страха пред чем-то чужим.

Но зато никогда мы уже не забудем,

что не здесь мы сейчас, а всегда мы повсюду.

 

Запорожье, 31.08.1987

 

+++ +++ +++

 

Над идолопоклонством ставлю крест.
Вовек не сотворю себе кумира.
Дерьмом воняет царская порфира,
когда уже гниёт на свалке лесть.

 

Как часто посреди хмельного пира
червяк
какой-то чин глазами ест,
и лишь
когда кумиру надоест -
червяк
обрящет орден иль квартиру.

 

Hе Бог исчез - кумиры пали в прах,
их время сбросило
рукой суровой.
Но исчезает время впопыхах,

 

когда звучит божественное Слово.
Не
чту я, кроме Слова, ничего.
Оно
мой Бог, а я - слуга его.

 

Запорожье, 24.01.1989

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

------------------------------

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

------------------------------

 

З Р Е Л О С Т Ь

 

------------------------------

 

СТИХИ 1983 – 1992 ГОДОВ

 

 

МЕТЕОР

 

В небе сменяют друг друга закаты, рассветы,
солнце луне уступает верховный свой пост,
то метеор пролетит, то седая комета
свой ослепительный хвост пронесет между звезд.

 

Звезды – холодные, мокрые скользкие точки;
вечны они, словно мир, и число им - мильон;
свет их продуманно-скуп и рассчитано - точен,
жизнь их - томительный, длительный сон.

 

Не отличаясь, по сути, ничем друг от друга,
каждая мнит, что подобной на небе ей нет.
Самодовольно-глупа их небесная скука,
самовлюбленно-бездарен безжизненный свет.

 

Звезды безлики: не каждую сразу узнаешь,
лишь в сочетанье с другими мы помним о них;
расположи их квадратами - и потеряешь
очарованье созвездий, гармонию их.

 

А метеоры - горящие краткие миги:
так же внезапно погас, как внезапно возник.
Вечны они не как звезды - как строчки из книги,
те, что к поэту пришли в упоительный миг.

 

Миг этот дольше, чем звездная вечность, намного.
И метеор пролетает, сгорая, как крик.
В крике горящем - и звезды, и имя их Бога,
что и не вымолвит звезд неразумный язык.

 

Но надо всем этим миром, простым и чудесным,
раз за столетье Комета святая встает,
словно всемирная совесть, всеобщая песня,
что никогда не забудется и не умрет...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Люди дают имена и кометам и звездам.

Лишь метеоры во тьме исчезают навек,

и не судьба им Кометою стать грандиозной -

жизнь их и песня - для нескольких лишь человек.

 

И метеор пролетает, вонзается в темень,
в память врезается тех, кто заметил его.
Он словно сгусток желаний, надежд и стремлений
тех, кто заметил,
- и больше уже никого.

 

Что ж, я завидую вам, золотые Кометы!
Только звездою меж звезд не хотел бы я быть:
мне бы сгореть метеором, мелькнуть ярким светом,
коль не судьба мне Кометой
по небу проплыть.

 

Пусть я сгорю, словно крик, и себя не прославлю,
и
утечет уж немало воды с этих пор, -
в чьих-то сердцах, без сомненья, свой след я оставлю,
как промелькнувший за миг среди звезд метеор.

 

Запорожье, 16.08.1983

 

МОЯ ЭПОХА

 

I.

 

О, дайте слова! Мне настолько плохо,
что выкричаться хочет каждый нерв.
И я скажу от имени эпохи
-
своей Эпохи, а не НТР.

 

Вершится суд. Он - следствие погони,
вершина следствия по делу губ и лип.
Вменяется в вину, что беззаконен
и несозвучен времени сей тип.

 

И заключенье обвинительное было,
как будто ода в сорока листах:
меня журили
- впрочем, очень мило -
что я пишу о липах и губах,

 

что я пишу о солнце и России,

о том, как задыхается сирень,

о том, что утро может стать Мессией,

что на свечу от лампы пала тень...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Мне не до шуток. Я сейчас серьезен.
Ведь без меня сказали: суд идет!
И суд вошел, как надо - прям и грозен.
Такой вот вышел делу оборот.

 

Заслушали защиту, прокурора,
свидетелей - и вот смогли решить,
что следует меня теперь от вздора -
от в е ч н о с т и какой-то - отлучить.

 

II.

 

Мне нет суда, погоны, псы и люди!
Закон минуты - лишь для вас он свят.
Творение творца да не осудит,
как вечность за секунду не корят.

 

Я вам скажу от имени Эпохи,
в которой от рождения живу:
мой современник - дантовские строки,
и мой ровесник - лодка на плаву;

 

я по ночам беседую с Шекспиром,
ко мне приходит утром сын - рассвет,
одним с сиренью мазаны мы мирром,
и разногласий с ливнем у нас нет.

 

Я сам себе эпоха и столетье,

и их законы сам я свято чту.

Кто видит сына в розовом рассвете,

тот матерью считает Красоту.

 

Так для меня ли то, о чем кричат мне

с усердием, с добром или со злом?

Весь мир - лишь отраженье на сетчатке,

а я живу в себе, в себе самом.

 

И там же проживают губы милой,
мой брат-закат, Россия и вино:
Эпоху эту из меня не вырвать силой,
как дождь ‘‘осовременить’‘ не дано.

 

Так для меня ли строгие уроки,
которые вы дать хотели? –

Нет!

Нет, не поэты рождены эпохой:
эпоху порождает сам поэт!

 

Запорожье, 20.09.1983

 

 

 

 

 

 

 

ОСЕНЬ

 

Под фиолетовым дождем - тоска.

Кого хоронит осень, знай поди!

Вот набросала листьев, как песка,

и помогают в этом ей дожди.

 

Слетают листья - как их не топтать?

А осень грязным золотом ковер

не устает тоскливо вышивать,

как саван вышивают с давних пор.

 

Надолго дождь застрял, как в горле ком,

и обезличивает все, безличен сам.

Я под огромным траурным зонтом

спешу по безразличным мне делам.

 

Но вот упал какой-то золотой,

приклеился к зонту какой-то лист.

Резной, омыт тоскливою слезой,

он был так беззащитен, глуп и чист.

 

Унылый лист, мой милый чистый друг.

что для тебя мне сделать, подскажи?

В моей душе тоска, и злой недуг

лишь растравляют долгие дожди...

 

Запорожье, 26.10.1983

 

+++ +++ +++

 

Попробую: не знаю, не люблю,

боюсь, стыжусь, надеюсь, презираю,

тоскую, издеваюсь и пою,

страдаю, не люблю, не понимаю.

Бессонница, усталость, водка, боль,

бессмыслица, пустыня, обещанья,

мечтания, застой, презренье, роль,

усталость, безразличие, страданье.

Нет, всё ней так. Попробую еще:

я просто, защищаясь и страдая,

твое, его, ее, да и свое –

не знаю, не люблю, не принимаю!

 

Запорожье, 14.03.1984

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДВОРЕЦ ВЕТРОВ

 

Весь город - розовый, как роза среди скал,

как розовое в серо-красноватом;

а сам дворец- воздушный, как из ваты,

как будто роза брошена на розовый металл.

 

Дворец-картинка, небоскреб седых времен,

не ветер ли своим дыханьем жарким

когда-то создал эти окна, арки?

Твоей воздушностью я, как и все, пленен.

 

Воистину, не зря стремился я сюда!

Лекарства получил целительную дозу:

коль труд тяжел - то расцветают розы,

и камень делается легким от труда.

 

Джайпур, 24.01.1985
 

КРАСНЫЙ ФОРТ

 

Фигурку Шивы Натараджа в танце

увидел я на пыльных полках Форта,

в котором населенье - иностранцы:

юнцы в косичках и старухи в шортах.

 

Ах, разрушитель Шива! Разрушая,

ты снова этот мир воссоздаешь,

и все это - танцуя и играя...

Какая сладкая и тягостная ложь!

 

Торгаш обманывал. Богач скупился.

И нищие дрались в зловонной луже.

А разрушитель Натарадж резвился,

от долгой медитации разбужен.

 

Базар орал. Шумели иностранцы,

Бай - сабы брызгали торговою слюной.

И я купил фигурку Шивы в танце,

чтоб увезти из Индии домой.

 

Дели, 18.02.1985

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

РАНИ САТИ МАНДИР

 

Сжигали воина, погибшего в сраженье,

в одном костре с живой его вдовою.

Обычай варварский, и скорби я не скрою,

хоть есть ему с полсотни объяснений.

 

Мы были в храме Сати - все молитвы

нам показались бесконечным воем.

В нем было что-то терпкое такое,

как в винограде с поля страшной битвы.

 

Нам розовой водой плеснули в темя,

омыли руки из старинной чаши.

И пусть эти обычаи не наши,

и почитаются как символы не всеми,

 

но я тогда сказал: - Ну что ж, отныне

гореть в одном костре с тобою будем.
Конечно, мы совсем другие люди,

но верности костер и жар пусть не остынут!

 

Джунджуну, 20.03.1985

 

КАРМА

 

О, путь богов - удел одних аскетов,
и этот путь не всяк избрать готов.
Но Карма нам в пути пребудет светом,
коль изберем мы вечный путь отцов.

 

Нет, Карма - не судьба, не рок могучий,
она лишь воздаянье или месть:
коль чист ты был
- награду ты получишь,
а мерзок был
- то бед тебе не счесть.

 

Могущественна Карма и поныне,
как объясненье радостей и мук,
как следствие и даже как причина,

как всех твоих деяний жалкий круг.

 

Ни люди, ни страна не виноваты,
что ты страдаешь ныне и всегда.
Твои страданья - Карма или плата
за то, что совершил ты сам вчера...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Так говорит седая мудрость. Что же,

вся косность Индии видна здесь без труда:
мол, каждый сам себе пускай поможет,
и ни к чему ни жертвы, ни борьба.

 

Но без борьбы, без жертв и без страданий
не за себя - за братьев и сестер -

коснеет, плесневеет мирозданье,
и гаснет эволюции костер.

 

Таллинн, 24.06.1985

 

ТОТ ЕСТЬ ТЫ

 

/ТАТ ТВАМ АСИ/

 

Душа Гаутамы, цветка и павлина -
космический Атман, божественный Тат,
и если сольется она воедино
с твоею душою - то будешь ты свят.

 

Тат – Атман, Тат - Брахман, Тат - Тот, Всемогущий,

который не знает пространства и лет,

в нем дух единенья, всеобщий и сущий,

в нем жизнь и сознанье, а смерти в нем нет.

 

Тот - это твой мир, излучающий счастье,
исполненный грации и красоты.
Себя ощути его маленькой частью,
и ты убедишься, что Тот - это Ты.

 

Санкт-Петербург, 28.06.1985

 

КРЫЛЬЯ

 

Росли мечты и крылья, и стихи.
Сначала все как в сказке розовело,
а ты летел на крыльях на лихих,
и знал как дважды - два ты свое дело.

 

Ты был уверен: крылья - не порок,
они печать чего-то там такого,
а жить ты должен так же, как пророк:
исчезнуть и воскреснуть для иного.

 

Но каждый день - как гибель. Каждый день!
Не язвы - язвочки, и злобочки - не злобы.
Зато вот скука, мелочность и лень -
все царственные, самой высшей пробы.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Тебя не распинают, не гноят,
в тебя не целятся и крылья не сжигают,
а только мелочно язвят, язвят, язвят,
а иногда - так даже уважают.

 

Когда же, уважая и язвя,

тебя измучили - ты написал, как охнул,

что не эпоха родила тебя,

а ты пришел, чтобы создать Эпоху.

 

Ты ждал любви... кто поддержал тогда
затрепетавшие вдруг праведные крылья?
Никто, никто... и потекли года,
эпохи потекли в немом бессилье.

 

И ты уже согласен, что ты стар,

твой век - Двадцатый, эра – н а ш а эра,

эпоха - не твоя: то был кошмар,

ты от него очнулся в новой вере.

 

Проходят месяцы унылой чередой,
а годы отмечать и вовсе стыдно.
Так в чем же долголетие, открой,
коль смерти и бессмертия не видно?

 

Ты и устал и стар лишь в тридцать три,
ты говоришь: Христы теперь не в моде;
кто нынче распинает, посмотри,
из-за каких-то крыльев и мелодий?

 

Примерь итог. Ну как, тебе не жмет?

Но тысячи таких примеров были:

тот и до ста, пожалуй, доживет,

кто в тридцать три распнет свои же крылья.

 

Тут нет трагедии, и ты их не распял.
Какой же из тебя, дружок, мучитель?
Ты не душил, а так - примял и после снял.
Что ж, ты свободен, бедный долгожитель!

 

Мой бедный друг, ты проживешь до ста,
и даже больше, но, конечно, в меру.
Но наша эра - от рождения Христа.
В честь долгожителей не называют эры!

 

Запорожье, 30.06.1985

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДИВАЛИ

 

Гроздь огней под небом расцветает:

как жасминов мириады лепестков,
мириады разноцветных огоньков
Индию коврами устилают.

 

Свечи и ракеты, и шутихи,
звезд ковер небесный в черноте ночной,
взрывы, взрывы - будто здесь ведется бой
между счастьем и бездонным лихом.

 

Бой и впрямь ведется в этот вечер -

за вниманье Лакшми к судьбам всех людей.

Каждый огонек желает быть замечен,

и мы тоже зажигаем свечи,

словно звездочки в большом ковре огней.

 

Пилани, 13.11.1985

ДРУЗЬЯМ

 

В чужой стране, где трудно нам одним,

где все иное - солнце, пища, люди –

мы очень часто слышим, говорим

о дружбе, что была и будет.

 

Немного дипломаты, мы всегда
немного ценность слова понижаем,
и мы не обижаемся, когда

о чувствах слыша, их не ощущаем.

 

Поэтому нам дорого сейчас
простое бескорыстье вашей дружбы:

она не соткана из пышных пошлых фраз

казенной речи, сказанной по службе.

 

Законы дружбы одинаковы везде,

и платят за нее одной валютой:

рукою помощи, когда твой друг в беде,

совместной радостью в счастливую минуту.

 

Пилани, 16.02.1986

 

/оригинал - на англ. языке/

 

 

ПИЛАНИ

 

Пилани плавает в песках.
Сплетаются друг с другом звуки
ситар: холодный плач и муки,
протяжный стон и сонный страх.

 

В Пилани плавает печаль,
и табла, словно сердце, бьется,
и кажется: вот-вот порвется
тоски натянутая шаль.

 

Пилани пылью истекло,
плывет чахоточною маской:
болезненно здесь ярки краски
и лихорадочно тепло.

 

Пилани кланяется нам
неискренно, но благонравно.
А мы одни. Судьба бездарна:
Пилани - клин. Пилани - клан.

 

Пилани призрачно, как дым,
лениво, ласково, коварно.
Не из одной ли с ним мы варны?
Пилани - плен. Пилани - сплин.

 

Пилани, в плаваньях - где киль,
где паруса твои, где ветер?
На этом ли плывешь ты свете?
Пилани - пыль. Пилани - быль.

 

Пилани, 26.12.1985

 

В ГЕФСИМАНСК0М САДУ

 

Сад зубоскалит. Ночь хохочет.
Брезгливо скалится луна.
Седобородый старец хочет,
чтоб выпил чашу я до дна.

 

Как это тяжко! Мне ли мало
досталось от судьбы моей?
Моя душа, скорбя, устала
от фарисейств и от страстей.

 

Двенадцать были рядом. Двое
и ныне рядом - только спят.
Но нет душе моей покоя:
я так же проклят, как и свят.

 

А сад не спит, и ночь в оргазме,
и боль всё ярче и острей...
Зачем бездушной протоплазме
величие души моей?

 

Но слишком поздно. И сквозь годы

идут Предатель и Молва,

идут века, идут народы,

и сад не спит, и ночь права!

 

Вас много - толковать, пророчить,
заслуга чья и чья вина,
кто свят - кто проклят этой ночью...
А я один - и пью до дна!

 

Пилани, 1.03.1986

 

КОМЕТА ГАЛЛЕЯ

 

Мы не спали - не ели:
два часа до рассвета
в телескоп мы глядели
на Галлея комету.

 

Небо ярко и звонко,
и торжественно-тихо.
На востоке - ребенка
золотая шутиха.

 

А в зените бездонном,
жуткой бестией томной -
над чуть видимым домом -
мертвый хвост Скорпиона.

 

И Сатурн свою тайну
завивает в колечки,
опустившись случайно
Скорпиону на плечи.

 

Все знакомо и сонно.
Будни мрака и света.
Мы же смотрим влюбленно
на Галлея комету.

 

Золотая шутиха
в темноте проплывает,
не желая нам лиха,
но - добра ли желая?

 

Как шедевр музыканта,
живописца, поэта,
и как редкость Таланта -
золотая комета.

 

Пилани, 6.03.1986

 

ТВОРЧЕСТВО

 

Творчество! Лестница, опиум, крылья, -
дай мне еще полетать и побредить,
дай мне еще хоть ступеньку осилить
и - успокоиться тряпкой на жерди.

 

Как на бегу, учащая дыханье,
сердце колотится в клетку грудную -
в кровь себе пальцы, в кровь свои тайны -
дай мне стучаться в душу другую!

 

Словно под линзой, под микроскопом -
радугой, радости всеми цветами -
Ганг, мотылька и любовь мою - скопом -
дай ей увидеть моими глазами!

 

Если же боль разоряет гнездовье,
пальцы в крови и мне не отпереться -
боль эту, скорбь эту, вкус этой крови
дай ей почувствовать всем моим сердцем!

 

Как чужеземцев, застигнутых ливнем,
нас приютили в заброшенном храме -
дай мне быть принятым в души другие,
дай
мне быть понятым всеми друзьями!

 

Творчество! К детям грядущего века
дай мне побыть хоть подобием моста,
дай мне с тобою побыть Человеком,
и лишь потом уже - пугалом просто...

 

Пилани, 20.03.1986

 

 

 

ЖЕЛЕЗНАЯ КОЛОННА

БЛИЗ МИНАРЕТА КУТУБ

 

Я давно уже где-то читал о колонне,

из железа отлитой столетья назад.

Хоть приметам я верить нисколько не склонен,

но об этой колонне вот что говорят:

 

Коль обнимешь колонну, к ней стоя спиною,
то исполнится точно желанье твое,
но зато ни за что не свершится такое,
если ты, попытавшись, не обнимешь ее.

 

Я достаточно гибок в суставах и планах,
и, приметам не веря, загадал себе я:
коль рука за колонною руку достанет -
пусть, колонна, откроется тайна твоя!

 

Над тобою уж двадцать веков прошумело,
но железо твое - чище нет и нежней -
никогда, никогда, никогда не ржавело,
словно золото или надежды людей.

 

И едва мои руки сошлись за колонной,
я постиг всю премудрость, я тайну узнал:
не ржавеет она от надежд и от стонов
тех, кто двадцать веков ее здесь обнимал!

 

Дели, 25.05.1986

 

ТАДЖ МАХАЛ

 

На берегу Ямуны - белый факел
любви бессмертной, верности живой.
Сюда приходят, чтоб увидеть знаки,
оставленные Вечностью самой.

 

Кому поставлен памятник, кто зодчий -
перс из Шираза, итальянец иль француз?
А может, двадцать тысяч тех рабочих,

что на плечах несли всей стройки груз?

 

Не ты ль, Мумтаз - царица, - этот мрамор?
Ты Шах - Джахану всех была милей,
хоть не была ты юной, скажем прямо,
родив ему четырнадцать детей.

 

Но что любовь покорная царицы
и мастерство строителя - пред тем,
что белым факелом нам светит в лица,
принадлежа одновременно всем?

 

О памятник Любви! Не Шах - Джахана,
но всех по силе чувства равных с ним!
Гори, восторг, гори, святая драма
любви и верности под куполом одним!

 

Агра, 28.05.1986

 

ШАХ-ДЖАХАН

 

С тех пор, как сын лишил меня престола
и жить заставил в крепости моей,
вокруг меня всё пусто, грязно, голо,
и я не вижу смысла моих дней.

 

Не трона жаль: Аллах мне власть доверил,
и Он же отнял - что же тут роптать?
Но я пытался сам, не лицемеря,
на этом свете что-нибудь создать.

 

И я мечтал о паре Тадж - Махалов,
но был построен мною лишь один.
Как это мало, как презренно мало, -
неужто ты не понимаешь, сын?

 

Вокруг меня всё пусто, голо, грязно,
и я не вижу смысла дней моих...
Один лишь вид - как между будней праздник,
когда мой взор спокоен, добр и тих,

 

один лишь вид из крепости унылой
изгнанник трона сам себе избрал...
Мои глаза на нем навек застыли
и видят только белый Тадж - Махал.

 

Так и уйду из жизни, созерцая
созданье не Аллаха, но свое.
Всё в жизни тлен - лишь Красота сияет,
коль возведешь ты зданье для нее!

 

Агра, 28.05.1986

 

 

+++ +++ +++

 

Я звезд таких не видел никогда
в тех городах, чьим светом я отмечен.
А тут - пожалуйста: простые, как вода,
безмолвные и яркие, как свечи.

 

Созвездия танцуют старый вальс,

кружатся надо мной, как танцевали

над динозаврами. И как мне, право, жаль,

что я ничем не лучше этих тварей!

 

Мне некогда и голову задрать,

и посмотреть на звезды долгим взглядом,

и лучше, проще, чище, выше стать,

освободившись от забот и яда.

 

Пилани, 7.10.1986

 

В ГОСТЯХ У РЕРИХА

 

Скажите, кто я? Говорите всё:

веселое, хорошее, худое,

скажите даже, мол, ни то - ни сё,

но все-таки скажите, кто я?

 

Я верю в проницаемость души

и проницательность чужого взгляда.

Скажите - все ответы хороши –

пусть будет мед в них или же досада.

 

Скажите... впрочем, что за мысль!

Я догадался. Прочь с души оковы!

Но неужель возможно - зная жизнь,

чтоб вы не знали, Мастер, - кто вы?!

 

Бангалор, 9.12.1986

 

БОМБЕЙ

 

На берегу пюпитры пальм стоят,

оркестр бессонный мглы и океана

от ф о р т е переходит плавно к п ь я н о,

лишь дирижер-Бомбей бросает взгляд.

 

Богатый, нищий, сказочный Бомбей
жует резинку духоты и смога,

И кажется, что он устал немного
от многоликости своей.

 

Он нереален, как индийский фильм,
огромная метафора, пришелец...
Сегодня он в себе меня поселит,
чтоб завтра превратиться в дым.

 

Проснувшись в Дели, я вздохну: о' кей,

фантастика закончилась... Печально!

И лишь тогда пойму я, что реальны

и океан, и смог, и порт, и пальмы,

и дирижер из сказки - мой Бомбей.

 

Бомбей, 15.12.1986

 

ЧАСТЬ ТОГО

 

Мне говорил брамин, что т а т т в а м а с и
предполагает смысл отличный от того,
который мы, пришельцы, вкладываем в это
седое изреченье - т о т е с т ь т ы.
Он говорил мне строго, что негоже
отъединять Того, Тебя, Себя ли
от некоей субстанции безмерной
во Времени-Пространстве. Это – Т а т.

 

О да, -сказал он, - вы, отождествляя
Того и Личность, Космос и Себя,
кощунственно понятья разделили:
как можно А и А отождествлять?
Ты - это дерево, иль камень, или птица,
иль брат твой - говорите вы. Итак,
Какой-то есть отдельный брат иль камень?
Нельзя, отождествляя, разделять.

 

Воистину, - он продолжал, - возможно

одно отождествленье, и не больше:

в с ё - э т о в с ё , как истинны три фразы:

нет ничего, всё есть и всё - во всём.

Ведь называемое Тем, Тобой ли, Мной ли, -

ничто как часть, как лист, как единица,

но всё как целое, в самом себе едино.

Так говорил брамин... Я слушал, слушал...

Но я не мог отвергнуть счастье знать,

что я лишь часть всего. Не всё, а лишь частица.

Не всё, а часть, но эта часть есть Я.

И Тот - не всё: он - часть. А обе части -

его с моей - и составляют мир.

Не Всё, и нет Меня, а есть и Я, и Всё,

и мы - одно, как глаз и организм.

И я - молекула живого организма,

а не туманный сон чужого божества.

 

Пилани, 12.02.1987

 

+++ +++ +++

 

Как скорпион, пробравшийся к нам в дом,
ночь пряталась в углах, весь день лежала,
чтобы напасть на нас потом,
вонзить отравленное жало.

 

Она обрушится тоскливой духотой,
тяжелым запахом жасмина,
когда ты станешь сам не свой,
и станет всё тебе едино.

 

И переварит тебя ночь в своем
огромном чреве - жарком, душном...
И вдоль стены крадется скорпион,
и гильотиной пахнет от подушки...

 

Сидим безвольно, безучастно, и глядим
без тени страха вновь на скорпиона,
а ночь, как агарбати пряный дым,
качает нас на грани сна и стона.

 

Пилани, 20.04.1987

 

+++ +++ +++

 

Земля обетованная лежала,
как жрица распростершаяся в храме,
открытая ветрам пустыни знойной,
где гибнет одиночество желаний

 

Здесь почва влажная еще: соленый
дождь страсти, лихорадки и смятенья

омыл ее - и ныне, высыхая,

лежит земля под ветром из пустыни.

 

Там, на холмах, напоминающих о детстве,
стоят, не разрушаются соборы -
полны то синей негой обещаний,
то белой неги нежности чистейшей.

 

Земля обетованная простерлась
в молитве
к неосознанному богу.
Еще землетрясенье не затихло:
конвульсии слабеют постепенно...

 

А там - пустыня, путь из детства в юность,
колодезь тайный посреди пустыни,
а там - Сезам, священная пещера,
вулкан потухший после изверженья.

 

Кустарник у пещеры, и на листьях
причудливо слились роса и лава,
в гармонии усталости застыли,
пока их не осушит ветер знойный.

 

Земля обетованная остынет
от бурь, землетрясений, извержений,
и вновь манить и будоражить станет...
Земля желанная, начало и конец!

 

Дели, 12.05.1987

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

Иду домой:

в гостиницу, в гест - хаус,

чужой ли ключ в кармане или свой,

хаос ли в комнате иль даже древний Хаос -

иду домой.

 

Идем домой:

в дом друга ли, отца ли,
в дом деда ли, надолго ль, на постой,
когда полны мы сил, когда устали, -
идем домой.

 

И на чужбине, в призрачном коттедже,
в котором мы три года уж живем, -

мы дома ли? Но вы ответьте прежде -
что значит: дом?

 

Квартира тесная, где сын сопит в кроватке,
где ты на кухне куришь перед сном,
где вещи на местах и всё в порядке -
вот это дом?

 

Но - транспортабельны кроватки, вещи, дети,
и сигареты носим мы с собой.
Так что же значит здесь, на этом свете,
идти домой?

 

Я жил за морем и ключи носил я,
но не моим бывал там дом любой.
И вот теперь мой дом - моя Россия.
Иду домой.

 

Дели, 14.05.1987

 

ЕЛКА

 

Я не верю срубленному дереву,

что наполняет мой дом ароматом хвои.

Что изменится?

Зачем мы наши надежды

развешиваем на елке как блестящие игрушки,

как будто за год они истаскались, испачкались,

и вот мы их стираем

и, словно белье, развешиваем сушиться.

Я не верю в блестящую шарообразную мечту,

что отражает на своих женоподобных боках

пепельницу, полную окурков.

Что изменится от этих свечей?

Похоронный их треск отпевает ушедшее снова,

отпевает и то, что еще только будет,

потому что потом будут эти же свечи,

и только ушедшее станет новым, иным,

растворенным в звоне разбивающегося шарика,

который, как мечта,

звонко-мрачно хлопается

об этот немытый пол.

Меня увлекают с собой лишь бездонная ночь
да тиканье хриплых часов.

Успеваю подумать о том,

что подумать ни о чем я не смею.

В переполненный полночью праздничный дом

пустота заползает

и место мое занимает.

И нет больше сил?

Но хлопает пробка шампанского,

раздаются печальные слова

как будто бы веселых людей,

которых я вижу отраженными на шариках

висящих на елке.

Ах, эти шарики,

блестящие хрупкие девицы,

воплощенья космической лжи и фальши,

бессердечные (---------------------),

источенные изнутри пороком и грехом.

Аминь.

И тогда я пою что-то смутное,

и мой дом наполняет ароматом хвои

волшебное дерево, которому я не верю.

 

Запорожье, 07.01.1988.

 

БОЛЬШАЯ ПРЕЛЮДИЯ И МАЛЕНЬКАЯ ФУГА

О СОЛЬВЕЙГ

 

Сольвейг прибегает на лыжах.
/Г.Ибсен/

 

Сначала она утром,

наскоро попив кофе,

побежала налегке на работу,

где мужикоподобные бабы,

никогда не знавшие счастья работы,

но влюбленные в несчастье работы других,

ее хорошенько помучили.

Потом в бездонный троллейбус,

как в бочку, она упала,

и с сотней других несчастных

они усталой и злобной кучей, как в бочке, тряслись,
и их как хотел перетряхивал некий безликий бог
тупого смирения.

Потом она отстояла очередь

за порошком стиральным,

потом еще три в гастрономе,

где пустые прилавки:

она купила хлеба, молока и масла

и, согнувшись от сумок, наконец добралась домой,

где пустынный холодильник открыла,

но всё-таки что-то придумала и приготовила.

Потом почитала журналы

о важности контрацептивов,

о том, что абортов много,

а детская смертность у нас выше, чем на Маврикии.

Потом телевизор смотрела,

потом одежду сына стирала,

потом дочке сказала, что денег на джинсы нет,

потом пьяного мужа раздела,

говоря, что он получает мало,

и еще раз послушала путанные объяснения,

что пьет он от безнадежности и ненужности,

от мизерной зарплаты и всесоюзной неискренности,

А потом она на его плечо голову положила

и прошептала: Сольвейг твоя пришла...

 

Как я люблю тебя, Сольвейг;

а времени нет на массажи,

косметики нет и денег,

ни сервиса, ни покоя.

Как я люблю тебя, Сольвейг;

скоро появятся морщины,

но некогда жить и верить,

что красен закат на Таити,

а в Риме есть апельсины.

Как я люблю тебя, Сольвейг;

усталая, возвратившись,

я знаю - не разбираешь,

где жизнь, где существованье,

а жить всё трудней и трудней.

Но как же не жить нам, Сольвейг, -

мужчины всегда уходят,

а женщины всей вселенной

к ним снова должны приходить

И они приходят, о Сольвейг,

они прибегают на лыжах,

на верблюдах и на маршрутках

приходят к мужчинам своим.
Как я люблю тебя, Сольвейг,

соль слез моих, весть и совесть,

жена моя, дочь и мать.

О, как ты ко мне прибегаешь,

о, как ты ко мне приходишь,

о, как ты умеешь ждать!

 

Москва, 8.03.1988.

 

СВАДЬБА

 

Стрекотанье кузнечика долго я пил из травы,

и хмельной и печальный,

я посватался к какой-то заблудшей дороге,

и она повела меня в поле, а брат ее, ветер,

все стучался к друзьям моим -

место для свадьбы искал;

никого не нашел.

И сыграли мы свадьбу:

за столом деревянным сидели

мои гости:

три ворона,

ветер,

скрипучая дверь,

олеандр.

И метель мы стаканами пили,
и песок на зубах на закуску скрипел,
но никто не пьянел: все считали, что это во сне.
А потом я проснулся - мне холодно стало немного.
Я укрылся тоской, проклиная хмельную метель;
в двух шагах от меня шурин-ветер заигрывал с дверью,
и она сладострастно скрипела

и снова бесстыдно лгала, что умеет она открываться.
Что ж, подъем так подъем.
Повела меня снова дорога,
и в стаканы метель снова щедро она налила,
но увидел я с ужасом: нет моего олеандра.

Отравившись метелью, замерз, поседел олеандр.

За столом же, как вечером, вороны черные были;

одного я узнал, но не стал вспоминать о Линор.

Похмелившись метелью, я стал как-то странно спокоен

и, оставив в полях ветер с дверью и труп олеандра,

побрели мы опять через город в другие поля,

а над нами во фраках летят похоронных

ворон первый Нигде,

его брат нелюдимый Никто

и отец их немой Никогда.

 

А мы думали, это во сне...

 

Запорожье, 15.06.1988

 

КНЯЗЬЯ ИДУЩИЕ ПЕШКОМ

 

Видел я рабов на конях, а кня-

­зей ходящих, подобно рабам,

пешком.

 

/Екклесиаст, X, 7/

 

Экклесиастовы рабы по-прежнему едут на конях,

с тех самых пор, когда Проповедник сказал,

что есть под солнцем зло.

И это было тысячи лет назад,

и сотни лет назад,

и десятки лет назад,

и вчера и сегодня.

Экклесиастовы рабы по-прежнему едут на конях,

и прогресс проявляется в том лишь,

что теперь мы коней зовем

‘‘Волга’‘, ‘‘Мерседес’‘, ‘‘Тойота’‘,

а я хожу пешком или трясусь в телегах,

что зовутся теперь трамваями или метро.

Экклесиастовы рабы по-прежнему едут на конях,

и им нипочем Христос, Спартак, Пугачев или Маркс,

и плевать им хотелось на все эти наши

либертэ, фратернитэ и особенно на эгалитэ,

а я всё тот же пешеход в пыли своих горьких надежд.

Экклесиастовы рабы по-прежнему едут на конях,

и оказалось лишь призраком то, что бродило по Европе,

а если не призраком стало, то стало драконом,

как в сказке о победившем дракона и ставшем им;

но мне это не грозит на пути

в моих робких шагах к любви.

Экклесиастовы рабы по-прежнему едут на конях,

и революции тщетны, а эволюция - всего лишь круг;

экклесиастовы князья по-прежнему ходят пешком,

а невежество всё так же взирает на них с высоты –

оттуда и виден лучше тот,

кто шагает в пыли.

Но опасен идущий пешком, ибо он видит

каждую пылинку у своих изъязвленных ног

и каждую рану на теле земли от копыт коней,

несущих бессрочных рабов, для которых вся вселенная -

всего лишь стрелы

проносящихся мимо вещей и событий.

Но опасен идущий пешком, ибо внятны ему

стрекотанье кузнечика, шум ветра в деревьях,

и даже песня цветка,

прорастающего сквозь вонючую землю,

испоганенную копытами коней,

несущих бессрочных рабов.

И я слышу песню цветка, который взлетит вверх,

вырастет до небес, и на себе, как скакун, понесет он

князей в недосягаемые высоты...

А скакун тот быстрее мысли.

А цветок поливаю я.

 

Запорожье, 07.11.1988

 

НАША ИСТОРИЯ

 

От лицемерья улиц и дворцов
не убежать в пустую глушь квартир:
от матерей от наших, от отцов
мы уходили в бар, как в монастырь.

 

Под одеяла грязные нырнув,
мы прятались от грома праздных слов,
т а м изучая суррогат наук,
который называли мы Любовь.

 

Любили теплый запах кофе мы,
любили безнадежные стихи

и ненавидели фабричные дымы
и ордена за годы и грехи.

 

Мы истину искали среди книг
и красоты считали этажи,
оглохшие от лозунгов пустых,
ослепшие от кумачовой лжи.

 

Вождями дрессированы, отцы
взахлеб о светлом счастье нам твердят.
Мы ж видели - не сходятся концы,
и фальшь давно испортила парад.

 

Что ж оставалось? - только тесный круг,
ни громкой лжи, ни краснозвездных снов,
лишь недоверье, книги и испуг,
и музыка, и водка, и любовь.

 

Надежду пропили, а веру навсегда
загнали мы куда-то в книжный шкаф,
и исчезает в дымке без следа
придуманного лживый Голиаф.

 

Кричали правду хриплые певцы,
и кофе пах, и водка в рот лилась,
но лицемерные квартиры и дворцы
уже крепили с нами родственную связь.

 

И Вавилонской башней из дерьма
стоял над нами проклятый наш мир,
а мы всё реже убегали в бар
и прятались от улиц и квартир.

 

А время шло - без дела, без борьбы:
мы разбежались по очередям,
стояли, клянчили у сволочи-судьбы
кто - хижину, кто - плюху по ушам.

 

Тот полысел, дождавшись лишь гроша,
тот брюхо вырастил, квартиру отстояв,
тот получил машину, чуть дыша,
а тот добился иллюзорных ‘‘прав’‘.

 

Но, слава Богу, мы еще честны,

в фанфары не трубим - на кой нам черт?

Быть может, в жертву мы принесены,

чтоб наши дети растопили лед?

 

Так пусть же они, правду полюбив,
узнав от нас, что сладок честный бой,
разрушат нашу жизнь - нелепый миф,
придуманный не мной и не тобой.

 

Закончилась, не начавшись, борьба.
Нас лицемерье,
к счастью, не слепит:
ну что ж, и э т а жизнь - тоже судьба,
и эта л о ж ь - за правду говорит.

 

А правда - только то, что навсегда:
и кофе, и любовь, и алкоголь,
и вишни, и холодная вода,
и наша непридуманная боль.

 

Запорожье, 29.11.1988

 

+++ +++ +++

 

Из этой темноты густой,
тягучей, как резина,
я вижу стул и стол пустой,
я вижу мать и сына.

 

Я разобраться опоздал -
откуда мрак тягучий.
Но Бог мне дар бесценный дал -
из мрака видно лучше.

 

Запорожье, 1.12.1988

 

+++ +++ +++

 

Свидетели того, что я бешусь -

те искривленья времени-пространства,

подобья маскарада или танца,

в котором двойка выглядит как туз.

 

Я перестал считать пустынные часы
и девальвировал немые километры,

и завыванья страстотерпца-ветра
я превратил в жужжание осы.

 

Я ограничил краску, запах, вкус,
я отказался от любви и страха...

Но только эти ручка и бумага -
свидетели того, что н е с д а ю с ь.

 

Запорожье, 2.12.1988

 

РОМАНС В ПОЛНОЧЬ

 

Где-то в полночи спит загулявшее имя мое,

метель завывает и ночь недопившая бредит.

И в ужасе этом я вью себе снова жилье,

и полночь признанья свои сквозь гнездо мое цедит.

 

Сочится сквозь ужас усталая память моя,
и капают звонко на пол и миры и столетья.
Гнездо себе свил я из пыли, из злого чужого тряпья,
из боли и жил своих свил - и теперь я в ответе.

 

Стекает, как кровь между пальцев, былое житье,

сочится сквозь камни тюрьмы переплав гуттаперчевой тверди.

А в полночи спит беспризорное имя мое,

метель завывает и ночь недопившая бредит.

 

Размазаны чувства по пальцам, и сердце бежит по пятам,
и горе горит в этом горьком изысканном свете.
Гнездо не спасает, и должен я сам, только сам
за всю эту чушь и за ужас вселенский ответить.

 

И я отвечаю за это чужое тряпье,

за то, что железо солирует солью по меди.

А в полночи где-то заснуло прекрасное имя мое,

метель завывает и ночь недопившая бредит.

 

Запорожье, 3.12.1988

 

+++ +++ +++

 

Живете потные, веселые, пустые,
смеетесь над садовником своим.
Для вас мой сад - мираж, холодный дым,
бездушно-непонятная стихия.

 

А я изгой. Но не Христос в пустыне,
копящий жар души для всех людей.
Нет - сад мой лишь для тех Его детей,
кто обвинен в таланте и гордыне.

 

Вам не понять ни хода моих мыслей,

ни сердца старомодный резкий стук,
ни силы моих бледных тонких рук,
ни слов моих, ни нот моих, ни чисел.

 

В саду, который сказочно чудесен,
вам по аллеям звонким не ходить,
и тайну крика вам не уловить,
и не нажить богатства тихих песен.

 

Не потому ли я всегда в изгнанье
и никогда не буду я прощен,
что бездарь на карьеру обречен
и обречен талант на прозябанье.

 

Но сам я выбрал скорбную дорогу
и сам взрастил ненужный чудный сад.
Я нищенствую, ибо я богат.
Я непонятен, ибо близок к Богу.

 

Запорожье, 20.12.1988.

 

ДВАДЦАТИЛЕТИЕ МОИХ ПЕРВЫХ СТИХОВ

 

Слова, слова, слова - расстаться
не можем с паутиной слов.
Молчанье - будто святотатство.
Слова - огонь, молчанье - кровь.

 

Суд длится двадцать лет. Я подсудимый

с тех пор, когда написана была

единственная первая строка: слова, слова, слова, -

которую я занял у Шекспира.

 

Но судей нет - я сам себя сужу,

досье свое прилежно изучаю:

где раб во мне, где трус, где просто бездарь,

а где и вовсе - лишь слова, слова, слова.

 

Даст Бог, я не уйду от наказанья,
и будет раб повешен, трус расстрелян,
невежда снова сядет за учебник,
слова, слова, слова - сгорят с бумагой.

 

Суд перманентный, правый суд вершится
уж двадцать лет. И вижу - не напрасно:
во мне всё меньше и раба и труса,
слова
же превращаются в дела.

 

Но как мне быть с уверенностью дикой,
что дело мое - Слово, Слово, Слово,
и что оно - единственное Дело,
а вовсе не слова, слова, слова?

 

Даст Бог, мои слова вольются в Слово,
а Слово, появившися в начале, -
я знал всегда - находится у Бога.
Но лишь теперь я понял: Слово - Бог.

 

Запорожье, 28.12.1988

 

+++ +++ +++

 

Мы жили в полупризрачном раю,
где лозунги гремели, ободряя,
а жизнь ютилась скромно на краю
нездешнего пленительного рая.

 

Мы жили в феерическом аду,
где и талант был с вывихнутым сердцем,
чтоб кем-то не быть согнутым в дугу,
когда не выжить и не отпереться.

 

Мы жили в фантастической стране,
где власть обожествили миллионы,
и где вождям молились и во сне,
и где плевали дружно на законы.

 

Мы жили в опьяняющем чаду
идей невзрачных и окостенелых,
где правил анекдотный какаду,
над пошлостью вознесшийся умело.

 

Мы жили в перевернутом мирке,
где в чужаках нам виделись шпионы,
где в гимне заменяемы в строке
вожди, призывы, оды и поклоны.

 

Мы жили в беспросветной серой лжи.
Нам лгали - лгали мы и сами:
одни - чтоб жрать, другие - чтобы жить...
Да полно, полно - жили ли
мы с вами?

 

Запорожье, 21.01.1989

 

 

СТРАШНЫЙ СУД

 

И судимы были мертвые по написан-

­ному в книгах, сообразно с делами

своими...

 

/Апокалипсис, 20:12/

 

Мне слышится в ночном ворчанье снов
какая-то неясная угроза,

и телефон корит меня сквозь слезы

своих рыданий лающих - звонков,

 

и удрученно кашляет диван,

скрипя своими старыми костями,

и злым намеком наверху, над нами,

урчит утробно неисправный кран.

 

И не сбежать, и в них не раствориться,

не спрятаться от этих звуков мне.

А в переполненном трамвае, как в тюрьме,

озлобленные, каменные лица...

 

Вот почему мы, к вечности готовясь,

внимательнее слушать всё должны:

я обречен, и все обречены

ежесекундно слушать свою совесть.

 

Запорожье, 6.05.1991

 

НИЩИЕ ДУХОМ

 

Блаженны нищие духом, ибо ваше

есть Царствие Божие.

 

/Лука, 6:20/

 

Не видеть, не слышать и не понимать,

и грызть свою кость, и страдать лишь от боли,

и похоть исправно удовлетворять,

покорно играя бездарные роли.

 

Мы так же бездумно и дико живем

по вечным законам борьбы за сегодня,

как Божьи животные в царстве своем –

но так ли безгрешны, как твари Господни?

 

И каждый из нас так же сир и уныл,

как нищий юродивый или старуха, -

но нас ли великий Поэт окрестил

в своем сострадании - нищие духом?

 

Убогие разумом так же чиcты,

как дети в неведенье тихом и честном,

а дети, как твари Господни, просты,

и всем им - блаженствовать в Царстве Небесном.

 

Мы - нищие духом. Живем мы без глаз,

без духа, без сердца, без мысли лучистой.

Но в Царстве Небесном нет места для нас:

там любят лишь кротких и честных и чистых.

 

Запорожье, 8.05.1991

 

ДОМ И ОСТРОВ

 

Какая польза человеку, если он

приобретет весь мир, а душе

своей повредит?

 

/Матфей, 16:26/

 

Я знаю, что теперь совсем не просто

вернуться в дом своей судьбы.

С тех пор, как я покинул некий остров,

я заблудился, сдался без борьбы.

 

Меня не оставляют злые тени,

преследуют повсюду сны,

и постоянно требуют решений,

которые как будто бы честны.

 

И часто ныне, будто на том свете,

я поражаюсь - как волшебный сон

я мог сменить на сны и тени эти –

свободен, горд и упоён?

 

Но это никакой не дар Господен –

насмешка над собой, плевок судьбе

в лицо: ни на секунду не свободен,

ни на секунду - сам в себе.

 

На острове моем шумели пальмы

и пах жасмин, и я был одинок.

Такой уж и счастливый и печальный

мне дан был путь. О, всемогущий Бог

 

меня отметил: остров был чудесен,

в себя вобрав все прелести Земли,

и сладкие плоды волшебных песен

там на деревьях манговых росли.

 

И дом судьбы, как раковина в море,

доставлен был на остров тот волной.

А раньше, с мудростью волны не споря,

он побывал на суше, под водой,

 

на сумрачных горах, в зиме и лете,

в полях бескрайних, в омуте на дне;

ну, а тогда на чудный остров этот

мой дом судьбы был выброшен во сне.

 

Но сны ведь смертны! Я покинул

сначала остров, после - дом.

И погрузился в плоть и сгинул

в костях своих, в мозгу своем.

 

Я понимаю, как непросто

опять бесплотным, вечным стать,

и если не найти уж остров,

то хоть бы дом мне отыскать.

 

И вот теперь ищу дорогу –

вернуться в дом судьбы своей.

Ну что ж, я проплутал недолго –

и снова я среди зыбей.

 

Я рвусь из плоти, рвусь из мозга –

скорее в дом, чтоб заодно

с ним выброшенным быть на остров

иль вместе с ним уйти на дно.

 

Запорожье, 7.05.1991

 

 

 

 

----------------------------------------------------------

 

РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ

 

----------------------------------------------------------

 

ПЕРЕВОДЫ СО СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

 

----------------------------------------------------------

 

 

С украинского

 

 

Александр ОЛЕСЬ
 

1878 - 1944

 

+++ +++ +++

 

С тоскою радость обнялась.
В слезах, как в жемчугах, мой смех.
И с дивным утром ночь слилась,
и как же разлучить их мне?

 

В объятьях с радостью тоска.
Видать, они судьба моя,
и их борьба так нелегка,
и кто сильней - не знаю я...

 

+++ +++ +++

 

Из зеленого луга на скалы, в пески
не берите вы иву - в пустыне
она может завянуть от горькой тоски
по местам, где растет она ныне.

 

Приживется ль на зелени луга сосна?
Нет, она затоскует в долине
и засохнет в воде там от жажды она
и от слез о далекой вершине.

 

 

 

С польского

 

 

Адам МИЦКЕВИЧ.
 

1798 - 1855

 

К М***

 

Прочь с моих глаз! - я послушаюсь сразу.
Прочь из души! - и душа равнодушна.
Памяти только такого приказа
ты не давай - его память нарушит.

Тень тем чернее и сумрачней будет,
чем она дальше свой круг расширяет;
так и мой образ - чем дальше отходит,
тем больше память твою омрачает.

И в каждом месте, в любую минуту,
где с тобой плакал и где веселился,-
буду я рядом всегда и повсюду,
ибо оставил там сердца крупицы.

Если в раздумье своём сиротливом
к арфе невольно рукой прикоснёшься -
вспомнишь, что некогда час был счастливый:
старая песня на струнах проснётся.

Взглядом танцующих в зале окинув,
ты, отдыхая от танца на бале,
место пустое узрев у камина,
сразу подумаешь: м ы там стояли!

Книгу возьмёшь, где разбиты судьбою
пары влюблённой благие надежды -
скажешь ты, книгу закрыв, что такое
было и с нами в любви нашей прежней.

Если же авторы книги удачно
пару сердец всё же соединили -
свечи погасишь, подумаешь, плача:
ах, если б м ы так же счастливы были!

Ночью тебя испугает зарница,
шелестом груша в саду потревожит,
в окна со стоном сова постучится, -
скажешь ты: это душа его, Боже!

Так в каждом месте, в любую минуту,
Где с тобой плакал и где веселился -

Буду я рядом всегда и повсюду,

Ибо оставил там сердца частицы.

 

 

К ОДИНОЧЕСТВУ

 

О одиночество! К тебе от жизни зноя
я припадаю, как к воде беглец усталый,
и наслажденье ощущаю неземное,
зарывшись в ясные и чистые кристаллы.

 

Я в мысли погружаюсь и лечу над ними,
играю с мыслями, как будто бы с волнами;
измученный, усталый, забываюсь снами,
оставлен хоть на миг заботами своими.

 

Да, ты моя среда! Зачем же воды эти
мне сердце студят, как стекло, мозг омрачают?
Зачем я снова должен вырываться к свету,
 

подобно рыбе-птице в воздух вылетая?

Мне нет тепла внизу, вверху я тоже странник.
В обеих этих средах я изгнанник.

 

 

Из “Крымских сонетов”

----------------------------------

 

ШТИЛЬ

 

Флажки едва заметный ветер чуть колышет,

и светлая вода чуть персями играет:

так в грезах о любви невеста молодая

проснется, чтоб вздохнуть, и снова мерно дышит.

 

Поникли паруса: как флаги после боя,

на голых мачтах спят. Корабль же над волнами

колышется едва, как скованный цепями…

И вышли путники веселою гурьбою.

 

О море! Под твоим веселым колыханьем

живет полип: он спит, когда на небе хмурь,

и пробуждается, когда светла лазурь.

 

О мысль! В твоей глуби – змея воспоминаний,

что спит средь злых судеб и страшных бурь,

но бодрствует в тиши, чтоб душу мне тиранить.

 

 

БУРЯ

 

Cорван уж парус, руль ветер срывает,
крики слышны, стонут злобно насосы,
вырваны снасти из рук у матросов,
надежда и солнце в крови умирают.

 

Вихрь, торжествуя, огромные горы
вспененных волн этажами возводит,
и на корабль Гений Смерти приходит
воином грозным, штурмующим город.

 

Тот - полумёртвый лежит без движенья,
с другом обнявшись, другой ждёт могилы,
молится третий, чтоб смерть отогнать...

 

Только один не стремится к спасенью,
мыслит он: счастлив, в ком нет уже силы,
кто может молиться иль друга обнять!

 

 

ЧAТЫРДАГ

 

К твоим стопам, дрожа, кладу поклон глубокий,
О мачта Крыма, о великий Чатырдаг!
О мира минарет, суровый падишах,
над скалами вознесшийся высоко!

 

Стоишь у врат небес, где звёздные потоки,
как грозный Гавриил, страж рая в небесах.

и тёмный лес - твой плащ, а янычар твой - страх,
что вышил на твоём тюрбане молний строки.

 

Нас солнце ли печёт, нас мгла ли осенит,
летит ли саранча, гяур ли жжёт селенья -
а Чатырдаг всегда глухой, недвижный спит

 

меж небом и землёй, свидетель Сотворенья,
поправ весь дольний мир своей огромной тенью, -
и слышит лишь, что Бог природе говорит.

 

 

 

АЛУШТА ДНЁМ

 

Уж перси гор открыл туман косматый,
шумят намазом нив златые волоса,
Как чётки шаха - лес, и падает роса,
как с чёток тех рубины и гранаты.

 

В цветах земля и воздух ароматный:
то бабочки летят, как радуга-коса,
крылатый балдахин из перлов в небесах,
а дальше - саранчи базар крылатый.

 

Где лысую скалу штурмует море,
отходит и опять стремится к ней,
там тигра хищный глаз вещает горе,

 

но дальше, за прибоем, средь зыбей-
там лёгкая волна, и на просторе
купаются там стаи лебедей.

 

АЛУШТА НОЧЬЮ

 

Резвится ветерок, волна устала ухать,
на Чатырдаг упал светильник всех миров,
разбился, расплескал румянец облаков,-
погас... А пилигрим, оглядываясь, слушал:

 

уж цепи гор черны, в ночных долинах глухо,
лишь шёпот родника на ложе васильков,
лишь слабый аромат - то музыка цветов,
звучащая для сердца - не для слуха.

 

Засну ли я в тиши, укрытый темнотой,
но будит вдруг меня блеск метеора близкий.
Объял весь мир ночной его поток златой…

 

О ночь! Подобна ты восточной одалиске:
чуть лаской усыпив, разрушишь сна покой,
для новых страстных ласк блеснут в зеницах искры!

 

 

 

Циприан Камил НОРВИД

 

l821 - 188З

 

С ГРЕЧЕСКОГО

 

Свою тайну ночи я доверил,

от неё узнал всё ветер вольный,

ветер волнам рассказал, а эти волны

на песке ту тайну начертали.

 

На песке танцующие девы

с грешною землёй её сравняли…

 

БЕЛЫЙ МРАМОР

 

Греция, дивная Греция! - плеч твоих мрамор,
сердце – спрошу я: а что же случилось с Гомером,
с тем, кто учил нас со звёздами хором петь славу?
Где же могила? Ответь мне хоть шорохом мерным
волн твоих синих, гекзаметром бьющих о скалы,
иль напиши белой пеной на бреге усталом.

О благодарная Греция! Фидия тоже не стало?
Тот, кто учил красоту находить в бренном теле,
тот, кто к богам нас приблизил - не он ли раздавлен?
Он ли в темнице? А Милисиад – на войне ли?

А Фемистокл, Фукидид, да и Кимон – пропали?

Греция, Греция! А с Аристидом что стало?

Как награжден сладкогласый за ратное дело?

Ты Фокиону, в сраженьях венчанному славой,

яд ли в подарок даешь?

А Сократу???

… О, Дева

голубоглазая! Ты, как руины, бесстрастна.

С профилем гордым Минервы, стройна, грациозна.

Встреча с тобой, словно с детством, нежна и прекрасна,

а расставанье - тоскливо и даже тревожно…

 

Я рву фиалки. В росе, как в жемчужинах, венчик.

Слезы росы – на прощанье. До будущей встречи!

 

 

ПЕЧАЛЬНО…

 

Печально – замкнуться, таить свои силы

и жить только пряжей мечтанья и чувства.

Печальней стократ на пороге могилы

увидеть, что прошлое – грустно и пусто.

 

ЗРЕЛЫЙ ЛАВР

 

Дорог к Потомству никто не знает,
только по битвам отыщешь ты их.
В храме грядущего мы выбираем
жилища себе среди комнат чужих.

 

А комнат тех - много. Исход простой:
мы входим в ту, что для нас открыта.

Не раз становилось потом ‘‘пятой’‘,
что ранее мы называли “крылья’‘.

 

Времён хвастливый и зычный рык
не гласом ли трубным считался всегда?
Но это - упавшие в урну шары:
подсчёт голосов проведёт тишина.

 

 

ПАМЯТИ БЕМА - ТРАУРНАЯ РАПСОДИЯ.

 

Lusiurandum patri datum Клятву, данную отцу,

usque ad hanc diem ita servavi сохранил я по сей день…

 

/Annibal/ /Ганнибал/

 

 

I

 

Что же ты, Тень, отъезжаешь, руки скрестив на латах?
Факелы блещут и падают искры в колени,
Меч отражает и лавры, и свеч этих бденье,
рвется твой сокол и конь твой танцует косматый.
 

Лёгкие стяги вздымаются, как бы от бури,
словно палатки тех войск, что по небу кочуют.
Трубы взахлёб причитают, склонились знамена -
будто бы крылья опущены, срезаны главы
пикой пронзённых чудовищ и страшных драконов…
О, как умел ты копьём добывать себе славу!

 

II

 

Плакальщиц много: вот эти - с цветами подходят,
слёзы в ладони свои собирают другие…
Путь отыскать тебе тщатся какой-то иные,

Но уж проложен тот путь чрез столетья и годы.
Кто-то на землю большие кувшины бросает -
звон разбиваемой глины печаль умножает.

 

III

 

Парни в топорики бьют голубые от неба,
слуги в щиты, чтоб услышали город и веси.
Ветер большую хоругвь среди дыма колеблет,
что упирается, словно копьё, в поднебесье.

 

IV

 

Входят в ущелье и тонут... выходят уже в свете лунном,
в небе чернеют - и блеск тот холодный коснулся
кoпий, горящих, как звёзды - бессонно, бездумно…
Вот и хорал вдруг утих, а потом, как волна, встрепенулся.

 

V

 

Далее - далее - так мы увидим, о Боже,

яму, подобную пропасти тихой и чёрной,

ту, что никто никогда перепрыгнуть не может…

Сбросим коня туда пикой, как древнею шпорой.

 

VI

 

И повлечем хоровод с похоронною песней,

урнами в двери стуча и шумя непогодой, -

стены пока Йерихона развалятся в щепы,

сердце очнется – спадет пелена с глаз народа…

 

Далее… - далее …- далее…

 

 

Чеслав МИЛОШ
 

род. 1911

ВЕРА

 

Вера - это когда кто-то увидит

листок на воде или каплю росы,

и знает, что они существуют, ибо не вечны.

Пусть даже мы грезим, глаза закрыли -

на свете будет лишь то, что было,

а лист уносится всё дальше теченьем речки.

 

Вера есть там, где кто-то камнем
ногу поранит и знает, что камни -
лишь для того, чтобы ноги нам ранить.

 

Как дерево в траву ложится своей тенью,
так мы и так цветы бросаем тень на землю:
не может жить лишь то, что не имеет тени.

 

НАДЕЖДА

 

Надежда - там, где кто-то знает, верит:
не лгут нам зренье, слух и осязанье,
и явь, а не бессильная мечта - природа.
Всё то, что видим мы и знаем,
есть некий сад, и мы стоим у входа.

 

Войти туда нельзя. Но сад - не грёза:
коль бросишь взгляд пытливый, не надменный -
еще один цветок и звезды, звезды
увидишь там, в саду своей Вселенной.

 

Иные говорят, что глаз морочит нас,
что мира нет, что есть одни мечтанья, -
и думают, надежды не имея,
что лишь мы отвернемся - в тот же час
огромный мир быть сразу перестанет,
как бы похищенный рукой злодея.

 

ЛЮБОВЬ

 

Любить - это значит взглянуть на себя,

как сами глядим мы на вещи,

ибо и сами мы - вещи, одни из многих.

 

А кто так глядит - не ведая даже -
от многих печалей спасает душу,
и птица и дерево зовут его другом.

 

Тогда и себя, и всё вокруг употребляешь

во благо чему-то, во исполненье завета.

Это ничего, что часом не знаешь - чему служишь:

не тот лучше служит, кто всё понимает.

 

ТАК МАЛО

 

Так мало говорим
Дни коротки.

 

Дни коротки

коротки ночи
коротки годы

 

Так мало говорим
не успеваем

 

Сердце мое утомлено

восторгом

отчаяньем

надеждой

усердием

 

Пасть левиафана
на мне сомкнулась

 

Нагой лежал на берегах
безлюдных островов

 

Увлек меня в небытие за собой
белый кит мироздания

 

И сейчас я не знаю
что было правдой

 

 

Чеслав НЕМЕН
 

род.1941

 

+++ +++ +++

 

Почему

когда я падаю
спеша

люди говорят
что время не ждет

a ведь оно

стоит на месте

никуда не спешит
не убегает

лишь заставляет считаться с собой

втискивая нас

в обманчивую петлю

лжет

лжет

как опытный иллюзионист

зачем же

мы ведем смешные битвы

нагромождаем

обильные урожаи слез

в музеях памяти

рабы спешки

зачем

почему

для чего

когда изо всех моих
стремлений
неотложно лишь одно
нежная ласка
твоего прикосновения
что как лекарство
от тоски

 

ЭПИТАФИЯ

 

Какое имя
носит
тот
кто

в полусмехе мысли

в едва начатой песне

в полушаге по своей дороге прервал

нить

свитую из любви
В жертву чьему
капризу

мы повлекли тебя
на погребальный костер
и стоим
прикованные

к кладбищенскому пейзажу

перед свежевытесанным крестом

Бросая вызов

святому обряду

я обращаюсь к тебе

ц и в и л и з а ц и я

наш исполненный спеси

опекун

Что ты сделаешь

каким инструментом вырвешь

острый клинок

из сердец

бьющихся в похоронном звоне
Как еще долго

избитая фраза ‘‘такова жизнь’‘
будет служить единственным
оправданием
нелепой смерти
ч е л о в е к а

 

 

 

 

--------------------------------------------------------

 

РАЗДЕЛ ШЕСТОЙ

 

--------------------------------------------------------

 

ПЕРЕВОДЫ С АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

 

--------------------------------------------------------

 

Вильям ШЕКСПИР

1564 - 1616

СОНЕТ 13

 

То, что ты был собой,- не ложь, и всё же
не вечно ты останешься таким;
и, жизнь свою готовясь подытожить,
ты должен передать красу другим.

Та красота, что нам дана в аренду,
должна воплощена быть в том, другом,
кто жизнь её продолжит в мире тленном,
чтоб стал ты вечным, возрождаясь в нём.

Да как же будет красота такая,
такой прекрасный дом ветшать и гнить?
Так пусть его потомки защищают,
чтоб бури не смогли его свалить.

 

Ты знал отца. Своё добро удвой:
пусть так же скажет и сынишка твой.

 

СОНЕТ 21

 

Я не могу обманчивою трелью

в стихах саму Красу приукрашать,

дарить ей небеса, как ожерелья,

и всем одно и то же повторять:

уподоблять диковинным алмазам -
подаркам океана и земли,

цветам весны, луне и солнцу сразу –

всему, что уж не раз воспеть смогли.

В любви ль, в стихах - неправды я не знаю.

Как женщины земной дитя - лишь так

мила любовь моя, и не блистает

огнями золотыми в небесах.

Где много слов - там могут и солгать.

Я не хвалю любовь, чтобы продать.

 

СОНЕТ 36

 

Я признаюсь, нас двое быть должно,
хотя вообще любовь неразделима:
позор, что перенесть мне суждено,
перенести хочу теперь один я.

Любви-то две, да честь одна у нас;
однако разделима злоба света,
который похищает счастья час,
но вряд ли уничтожит чувство это.

Чтоб от тебя позор свой отвести,
тебя я должен ныне сторониться,
и ты теперь, чтоб честь свою спасти,
не смеешь мне на людях поклониться.

 

Не делай так! Я так люблю тебя,
что все мое - и ты, и честь твоя.

 

СОНЕТ 54

 

Во сколько раз краса прекрасней та,
в которой правда, как звезда, блистает!
Считается, что розы красота
прекрасней, коль она благоухает.

Шиповник был, как эта роза, ал:
цветы, шипы и листья были те же,
когда средь лета ветер раскрывал
бутонов полуспрятанных одежды.

Лишь внешней красотою он богат,

и в смерти, как и в жизни, он напрасен.

У роз иной конец: их аромат

в цвету и в увядании прекрасен.

 

Вот так и ты: краса твоя уйдет,

но в стих мой свою правду перельёт.

 

 

СОНЕТ 60

 

Бегут минуты, словно волны в море,

торопятся к концу, спешат вперед;

и всё вокруг в извечном этом споре -

в борьбе со Временем - конец бесславный ждет.

Дитя, под морем света лишь недавно

ты к зрелости своей едва ползло.

Но Время рушит всё рукой державной,

красу и свет сменяют мрак и зло.

Уничтожают нашу юность годы

и бороздят морщины лик красы.

Что было прежде ценностью природы,

то полегло под взмахами косы.

 

Стихи же и в грядущем будут жить,
и юность твою век в себе носить.

 

СОНЕТ 64

 

Когда я вижу, как стирает в прах

богатство, гордость и величье башен

десницы времени жестокий взмах,

который даже вечной меди страшен;

когда я вижу, как сбирает дань
голодная вода со стран прибрежных,
а суша побеждает океан,
убыток превратив в доход прилежно;

когда я вижу рядом череду

рождений, поражений, умираний, -

тогда я думаю, что дни идут,

и час пробьёт - моей любви не станет.

 

Та мысль - как Смерть. Мы ль можем выбирать?
И плачу я, боясь всё потерять.

 

 

СОНЕТ 65

 

И медь, и землю, и гранит, и море
сминает Смерти властная рука;

так как же красота с ней может спорить,

чья сила - словно сила лепестка?

Как сдержит нежное дыханье лета

осаду разрушительную дней,

когда все то, что есть на свете этом

сильней его, но времени слабей?

О, тяжкие раздумья! где та бездна,
куда, о время, лучший твой алмаз

мне спрятать от тебя, не дать исчезнуть,
и чья рука отсрочит смерти час?

 

Здесь даже сила чуда очень спорна,

но свет твой сохранен в чернилах черных.

 

CОНЕТ 66

 

Я Смерть зову, устав от жизни тленной:
как видеть мне Достоинство в нужде,
Ничтожество в веселии и лени
и Веру, попираемую здесь,

где Девственность запятнана позором
и Совершенство чистое в бегах,
и Правда, обвиняемая хором,
и Мощь - калека, втоптанная в прах,

где Ложной Чести воспевают славу,
и Власть Искусству затыкает рот,
И Глупость учит Разум величаво,
и Зло пленило хрупкое Добро?

 

Устав от жизни, Смерть зову я вновь;
но как оставить мне мою Любовь?

 

 

СОНЕТ 71

 

Когда умру - выказывай печаль

не дольше, чем звук колокола тает,

дающий знак, что я уже сбежал

в тот мерзкий мир, где черви обитают.

И прочитав стихи мои, забудь
ту руку, что писала их упорно:
пусть будет светел твоих мыслей путь,
а думы обо мне темны и скорбны.

Молю, увидев эти строки вновь,
когда мой прах сольется с прочей гнилью -
чтоб не пережила меня любовь -

не повторяй ты даже моё имя.

 

Ведь я уйду, а ты тоской своей
отдашь себя на злобный суд людей.

 

СОНЕТ 90

 

Возненавидь, но лучше уж сейчас,
когда мне рок готовит испытанья,
будь заодно с судьбою в этот час,
но не последней каплею страданья.

А если сердце вырвется из зол -
удар коварный ты не наноси мне,
чтобы рассвет ненастный не пришёл
за ночью бурной и невыносимой.

Покинь меня, но только не тогда,
когда уже добьют меня печали,
а нынче, чтобы знал я, что судьба
меня больнее больше не ударит,

 

чтоб не пугали меня горести мои
в сравнении с потерею Любви.

 

СОНЕТ 116

 

Нет, я не буду против единенья
двух любящих сердец. Та не любовь,
что переходит тотчас к отступленью,
когда измена будоражит кровь.

О нет, любовь - маяк несокрушимый,
звезда для всех скитальцев-кораблей;
легко найти звезду в просторах синих,
но нам неведом смысл её лучей.

Любовь – не кукла времени, хоть время
на розовые щёки мел кладёт;
не ведая, как время, изменений,
удар судьбы она перенесёт.

 

И если заблужденье строки эти -
нет этих строк и нет любви на свете.

 

СОНЕТ 123

 

Не хвастай, время, что из-за тебя

я изменюсь; не вижу новизны

в тех храмах, что воздвигло ты шутя –

лишь хлам отполированный они.

Лишь потому, что мало мы живем,
в восторге мы от этих лже - даров.
Мы верим, будто сами создаем
всё то, что нам досталось от отцов.

Мне безразличны твой реестр и ты,
не диво - настоящее с былым:
и вижу ложь, что в спешке суеты
по свиткам разбросало ты своим.

 

Но - вопреки тебе и злой судьбе -
клянусь, останусь верен я себе!

 

СОНЕТ 130

 

Не схожи с солнцем тусклые глаза,
коралл краснее, чем любимой губы,
что грудь бела как снег - нельзя сказать,
похож на проволоку волос грубый.

Я видел кружева из алых роз -
их на её щеках искать не надо;
и не уловит самый чуткий нос
в её дыханье ароматы сада.

Не музыка в ее речах слышна,

но я люблю их слушать - и не знаю,

как шествуют богини, но она

идет как все, - ногой земли касаясь.

 

И всё ж, клянусь, ей не сравниться с теми,

кого превознесли во лжи сравнений.

 

СОНЕТ 141

 

Тебя я не глазами полюбил,
они в тебе находят все пороки -
но сердцу моему твой образ мил,
емy не внятен этот суд жестокий.

Мне уши не ласкает голос твой,

ни вкус, ни осязание, ни зренье

не жаждут побывать с одной тобой
на празднике прекрасных ощущений.

Пять чувств моих и разум мой никак
одно лишь сердце убедить не могут,

что я твоей души покорный раб,

свой облик растерявший понемногу.

 

Моей беде одно лишь оправданье,

что ты мой грех - и ты же наказанье.

 

 

ДЖОРДЖ ГОРДОН БАЙРОН

 

1788-1824

ПОМНИТЬ ТЕБЯ!

 

Тебя запомню навсегда!

До самой Леты в беге лет
позор и стыд пусть жгут тебя,

преследуя тебя, как бред.

И не забыть нам никогда -

ни мне, ни мужу твоему -
как м н е ты демоном была,

Измену принеся е м у.

 

НЕ БРОДИТЬ HAМ…

 

Не бродить нам больше ночью,

хоть любви душа полна,
так же сердце счастья хочет,

та же светит нам луна.

 

Меч свои источит ножны,
а душа износит грудь.

но и сердцу отдых нужен,
чувству надо отдохнуть.

 

Пусть же ночь - любви источник!

День за ней придёт опять.
Не бродить нам больше ночью,

под луною не стоять.

 

СОЛНЦЕ БЕССОННЫХ

 

О солнце бессонных, светило тоски!

Лучи твои плачут, от нас далеки,

Но тщетно стремишься рассеять ты мрак:

забытая радость сияет нам так,

 

Так счастье, ушедшее в блеске былом,

чуть брезжит, не грея бессильным лучом,

и луч этот скорбный в ночи одинок:

он светел, но хладен, лучист, но далёк.

 

Я ВИДЕЛ СЛЁЗЫ...

 

Я видел слёзы - блеск слезы

сливался с синью глаз.
Фиалка капельку росы
роняет так подчас.

 

Улыбку видел - о, сапфир -
ничто в сравненье с ней.
Она согреет целый мир
теплом живых лучей.

 

Как солнце, завершая день,

свет облакам даёт,
когда вот-вот ночная сень

на землю упадёт, -
 

так и улыбка для меня:

сверкнёт - и ночи нет.
В моей душе её огня

не меркнет чистый свет.

 

ОНА ВО ВСЕЙ КРАСЕ СВОЕЙ

 

Она во всей красе своей
и тьму со светом сочетая,
как небо звёздное над ней,
как ночь безоблачного края,
Идёт - и свет её очей
суровый нрав небес смягчает.

 

Прибавить тень ли, луч отнять,
слабей наполовину станет

кудрей волнистых благодать,
и губ её очарованье, -

лик перестанет выражать

всю чистоту её желаний.

 

А эти щёки, этот взгляд,

и аромат волос жасминный -

лишь о покое говорят.
И пусть страшна веков пучина -
вот ум, готовый мир объять,
вот сердце, чья любовь невинна!

 

Уильям Уордсуорт

1770 - 1850
 

СОНЕТ

 

Ладья плывёт, как птица... Где же та страна,

куда в таком нарядном одеянье

она спешит весёлым утром ранним -

под солнцем тропиков, в полярных ли снегах?

 

Того не ведает никто: ни друг, ни враг
ей не нужны. Подобно резвой лани,
она летит, и будто бы на дланях -
попутный ветер на раздутых парусах.

 

Хочу спросить: какая Гавань - цель твоя?
Как в старину, когда морей просторы
то здесь, то там, отважно с ними споря,

 

лишь редкий пилигрим решался покорять -
почтительно пред ней трепещет море...
Со мной твоё ‘‘прости!’‘, счастливая ладья!

 

Альфред ТЕННИСОН

 

1809-1892

+++ +++ +++

 

Не приходи, когда умру:

пустые слёзы над могилой ты

прольёшь на мою скорбную главу,

но сможешь ли несчастный прах спасти?

Пусть плачут ветер, птицы и цветы -

но нет, не ты!

И не тревожит уж меня,
что жизнь моя отравлена тобой.
желаний нет, смешались времена,
и нужен лишь покой.
Я ждал тебя, но там, где я лежу -
уже не жду.

 

Перси Биши ШЕЛЛИ

 

1792-1822

 

СТРОКИ

 

Если лампа разобьется,

то во мраке свет умрет.

Луч сквозь облако прорвется –

краски радуга прольет.

Так, когда разбита арфа,

звук припомнится едва ль.

То, что сказано – все даром:

вечны ли любви слова?

 

Блеск свечи и арфы звуки –

ненадежная стена,

и поем мы песнь разлуки

в час, когда душа нема.

В этой песне похоронной –

безысходная тоска:

так стенают скорбно волны

над могилой моряка.

 

Лишь любви покинув ложе,

как гнездо свое – всегда

в одиночку уж не можем

выдержать судьбы удар.

Так зачем же вы скорбите

о том прахе, что вокруг?

Что ж столь ветхую обитель

строишь ты себе, мой друг?

 

Эти глупые старанья

разум обращает в тлен,

эти карточные зданья –

только скрытый тщеты плен.

Время хрупкий дом разрушит,

взявшись за тебя всерьез…

Как бездомны наши души

там , где хохот и мороз!

 

Генри Уодсуорт ЛОНГФЕЛЛО

1807 – 1882

 

+++ +++ +++
 

Четвертый час! - ещё не день,
но мир, вращаясь, сбросит тень:
на суше город, лодки в море
рассвет встречать уж будут вскоре.
 

Огни на шхуне мне видны

и вздохи моря мне слышны, -

и это всё, чем пред рассветом
моя душа была согрета.

 

Роберт Б Р А У Н И Н Г

 

1812-1889

 

МЕМОРАБИЛИЯ

 

Ах, ты однажды с Шелли говорил?

Остановился он и слово молвил,

и тему для беседы предложил?

Вот это странно, вот это ново!

 

Ты жил до этой памятной черты,

как, впрочем, и гораздо позже.

Так что ж воспоминаньям моим ты

смеешься? Иль они тебя тревожат?

 

Я шел по полю, и оно имело

и некий смысл, и имя на земле.

Однако только пядь его блестела –

Запомнилось то место сразу мне:

 

Вокруг него пустыня лишь была…

Я там нашел и к сердцу приложил

упавшее перо – перо орла!

А остальное я забыл.

 

Эмили ДИККИНСОН

 

1830 – 1886

 

+++ +++ +++

 

Моe письмо получит мир,
который мне не пишет:
простые вести, что в тиши
я от природы слышу.
 

Я эти вести отдаю
в неведомые руки.
Любя Природу, земляки
нас строго не осудят.

 

Эдгар Алан ПО
 

1809 - 1849

 

ВОРОН

 

Как-то полночью ненастной я склонялся, безучастный,

над томами, что давно уж не волнуют никого.
В полудрёме я склонялся, но внезапно стук раздался.
будто кто-то постучался в двери дома моего.
‘‘Гость стучит,- пробормотал я,- в двери дома моего,

гость - и больше ничего.”

 

О, я вспоминаю снова: был тогда декабрь суровый,
тень ложилась от камина, словно призрак, на ковёр;

ждал я утра как спасенья, только книжные ученья
не давали мне забвенья об утраченной Линор,
той, чьё имя - словно солнце, имя ангела Линор,

безымянной с неких пор.

 

В каждом шорохе портьеры я со страхом суеверным
слышал непонятный ужас - раньше я не знал его.
Сердце громче застучало, но я вновь шепнул устало:
‘‘Это путник запоздалый там у дома моего,
умоляет о ночлеге гость у дома моего,

гость - и больше ничего. ’’

 

И, в себя загнав тревогу, колебался я недолго:
‘‘Сэр,- сказал я,- или леди! Промедленья моего
не судите: вы стучали слишком тихо, и едва ли
мог расслышать вас в дремоте - ведь не жду я никого.’‘
Так учтиво извинившись, дверь раскрыл я широко:

тьма там - больше ничего.

 

В темноту взирая сонно, долго я стоял смущённый,
предаваясь грёзам, смертным не доступным до сих пор.
Всюду тишь царила снова, и в молчании суровом
раздалось одно лишь слово – мне послышалось: ‘‘Линор!’‘
Это я шепнул, и эхо повторило вслед: ‘‘Лино-о-о...’‘

Эхо - больше ничего.

 

Но лишь в комнату вернулся - снова сердцем содрогнулся:
стук раздался, только громче, чем минуту до того.
Я подумал: это что-то бьёт в оконную решётку;
Поглядеть бы, чтобы чётко сердце знало - страх его
беспричинен: это ветер чем-то напугал его,

ветер - больше ничего.

 

И едва открыл я ставни, в комнату вошёл державно
чёрный Ворон - сама древность была матерью его.
Не склонился он с почтеньем, не промедлил ни мгновенья,
гордо, будто лорд иль леди, и с осанкою богов
сел на бюст Паллады рядом с дверью дома моего.

сел - и больше ничего.

 

Ворон слабо шевельнулся. Я взглянул – и улыбнулся,

видя важные манеры черной птицы, и тогда

я сказал:”Хоть ты ощипан, но назвать тебя трусливым

не могу. Скажи хоть имя, что носил ты сам, когда

жил ты в злой стране Плутона, там, где Стикса берега?”

Каркнул Ворон: ”Никогда! ”

 

Показалось мне занятным что-то в этом слове внятном,

пусть в нем смысла было мало – смысл излишен иногда:

ведь и в нашем мире тленном мы не можем откровенно

своих мыслей сокровенных высказать везде, всегда.

Каждый был бы рад сей птице, что пришла ко мне сюда

с этой кличкой – Никогда.

 

Только чёрный Ворон снова повторял одно лишь слово,
словно душу изливая в этом вечном ‘‘никогда’‘.
Вспомнив все свои утраты, бормотал я: ‘‘Гость пернатый,
как друзья мои когда-то, ты заутра навсегда
дом мой всё-таки оставишь, как надежд моих чреда.
Он ответил: ‘‘Никогда!’‘

 

И ответ был столь удачен, точен, безысходно - мрачен,
что я вздрогнул: это слово, без сомненья, только мзда,
только отклик на жестокость, что хозяин одинокий
и гонимый злобным Роком твой испытывал всегда.
Рухнувших надежд и планов, дней тоскливых чехарда
в этом слове ‘‘никогда’‘.

 

Я невольно содрогнулся, через силу улыбнулся,
головой скользнул с подушки и опять взглянул туда,
где сидела эта птица; мозг заставил обратиться
к мысли, что в виски стучится: ‘‘Что же этот демон зла,
что же сей зловещий призрак мог вложить в свои слова,

в эти ‘‘больше никогда!’‘?

 

Мне почудилось, что в дом мой Серафим явился строгий,
и звенела его поступь даже на моих коврах.
Я воскликнул в исступленье: Бог послал мне искупленье!

Дай спасенье, дай забвенье от любимой навсегда!
Пей, скорее пей забвенье, чтоб забыться навсегда!

Молвил Ворон: ‘‘Никогда!’‘

 

Я сидел, догадок полон, но ни звука не промолвил
птице, чьи сжигали сердце мне горящие глаза.
Околдован чудной силой, голову свою откинул,
вспомнил я, как приходила моя милая сюда…

Но на бархат этот рядом голова ещё одна

уж не ляжет никогда!

Я сказал: ‘‘Пророк! не спорю: птица ты иль демон горя,
искусителем ли послан, бурей брошен ли сюда, -
ты покинут, но бесстрастен; о, как этот дом ужасен!
Но побег бы был напрасен - не уйти мне никуда.
Так скажи, бальзам библейский ты даруешь мне когда? ‘‘
Молвил Ворон: ‘‘Никогда!’‘

 

“Знак разлуки это слово,- я вскочил и крикнул снова,-
прочь отсюда в ночь Плутона, где всегда царит Беда!
Черное перо, как символ, знак того, что был ты лживым,
уноси отсюда живо, дом оставь мой навсегда!
Призрак, вынь свой клюв из сердца, убирайся в никуда!’‘

Молвил Ворон: ‘‘Никогда!’‘

 

‘‘Птица ль, демон ты - не знаю; но скажи, я заклинаю

небесами, что над нами, Богом, с нами Кто всегда, -

та душа, где ныне демон, – там, в заоблачном Эдеме,
встретит ли святую деву, ту, чье имя как звезда?
Встретит ли Линор, кто ныне там, где облаков гряда? ''
Молвил Ворон: ‘‘Никогда!’‘

 

Никуда не улетая, всё сидит та птица злая,
с бюста бледного Паллады не уходит никуда,
и взирает так сурово... От светильника ночного
на ковер ложится снова тени мрачная гряда.
И душа из этой тени, что ползёт ко мне сюда,

не восстанет никогда!

 

Оскар УАЙЛЬД

 

1856 - 1900

+++ +++ +++

 

Где омнибус на мост ползёт
подобно бабочке златой -
там, словно малых мошек рой,

гудя, толпа людей снует.
 

Где сено жёлтое влекут
большие баржи вдоль реки -
там, словно жёлтый шелк, висит
тумана призрачная муть.

Где Темпл листьями шуршит

на желтых вязах вдоль дорог -
тaм Темза тусклая у ног,

как жезл нефритовый, лежит.

 

TAEDIUM VITAE

 

Убить ли молодость, ливрею ли носить

сего презренного столетья, или клад

своей души рукам неправедным отдать.
и из волос прелестниц себе сети сшить,

 

лакеем, конюхом Фортуны всюду слыть -
нет, это не по мне! Весь этот маскарад -
лишь пена, что не может море волновать,
лишь пух чертополоха, и ростку не быть

 

от пуха. Лучше оставаться в стороне
от тех клевещущих тупиц, что вертят мной,

смеются, ничего не зная обо мне;

 

и лучше жить в жилище мне убогом,
чем возвратиться к хриплым спорам своры той,

где целовалась чистая душа с пороком.

 

VITA NUOVA

 

Стоял у моря я – один на целом свете,

и брызги долетали до меня;

сгорали факелы больного дня

на западе; свистел тоскливо ветер.
 

К земле умчались чайки - моря дети.
“Увы! вся жизнь страдания полна! -
я крикнул. - И не даст мне ни зерна:
бесплодные поля на труд мой не ответят!”

 

Мой невод был изорван, но устало

в последний раз забросил я его.

И вот - о чудо! - дева там восстала:

 

сиянье белых персей, рук и ног
меня слепило, исходя из моря.
И я забыл своё былое горе.

 

 

Впечатления - I

 

I. LES SILHОUETTES

 

Покрылось море серой тенью,
и ветер воет, как струна,
и, как увядший лист, луна
несётся над заливом пенным.

 

На берегу баркас чернеет
гравюрой чёткой: юнга в нём,
беспечен, весел и смешон,
с улыбкой, что в тени белеет.

 

Над головой, где кроншнеп стонет,
мне виден среди скал в просвет
жнецов идущих силуэт
на помрачневшем небосклоне.

 

II. LA FUITE DE LA LUNE

 

Там, где царит покой дремотный,
мелькают тени в тишине,
как в некой сказочной стране,
и навевают сон глубокий.

 

Лишь редкий крик рождает эхо:
то одинокий коростель

стремится к самочке своей,
ответом от неё утешен.

 

Но вдруг луна свой лик скрывает

и, уступая дню пути,
спешит в ущелие сойти,
окутав лик сквозной вуалью.

 

 

Впечатления - II

I. LE JARDIN

 

Завяла лилия, поникла
на стебле тёмно-золотом;
стоит в низине бук - на нём
зовёт, воркует голубь дикий.

 

Наш сад пустеет час за часом,
его разрушить вихрь успел:

подсолнух яркий почернел,
от бирючины листьев массы,

 

шурша и плача без умолку,
по ветру, словно снег, летят;
и розы на траве лежат,
алея, как лоскутья шёлка.

 

II. LA M E R

 

Ползёт по вантам белый иней,
в холодных небесах – луна:
как гневный львиный глаз, она
вся в облаках, как в рыжей гриве.

 

Как тень, во мраке, безучастен
оглохший кормчий у руля;
внизу же, прыгая, ревя,
блестят машин стальные части.

 

Утихла буря постепенно,
но все же тяжек небосвод;

и соткан поверх мрачных вод
сквозной узор из жёлтой пены.

 

Джеймс ДЖОЙС

1882 - 1941

 

+++ +++ +++

 

Мне войско чудилось, входящее в страну:
неслися кони, брызги поднимая,
надменные наездники, презрев узду,
блестели латами и щёлкали кнутами.

 

Те всадники бросали в ночь свой бранный клич,
и я стонал во тьме, когда мой сон печальный,

расколот, как огнём, дрожащим эхом был,

и лязгал клич в него, как в наковальню.

 

Зеленокудрые на берега пришли.
Их породили моря призрачные дали.
Душа! найдешь ли силы их сразить?
Любовь! зачем тобою я оставлен?

 

НA БЕРЕГУ
 

Ветер хнычет и плачется галька,
и подпорки причала стонут,
а покрытые илом камни
то появятся - то утонут.
 

И от ветра и холода злого
тебя в шаль я укутал под вечер
и почувствовал тело тугое
и тихонько дрожащие плечи.

 

Мрак и ужас - и сверху, и снизу.
Но и буря, и ночь скоротечны. -
Пусть же тьма и опасность все ближе -
в сердце жажда любви бесконечна!

 

Томас Стернз ЭЛИОТ

I888 - 1964

 

ИСТ КОУКЕР, I

 

В моём начале мой конец. Дома возводят
и разрушают, рассыпают в прах и расширяют,
передвигают на другое место, или даже
их место занимают поле, фабрика, дорога.

Кирпич старинный - в новый дом, а доски - в пламя,

а древний пламень в пепел, пепел - в землю,

которая вновь плоть и шерсть и экскременты,

кость человеков и зверей, и лист и стебель.

Дома живут и умирают: время строить

и время жить, и время возрождаться

и время ветру разбивать стекло на окнах,

трясти панель, где мыши поселились

и ворошить девизы на ободранных обоях.

 

В моем начале мой конец. Свет ниспадает

на поле темное, в нем высветив тропинку,

…………………………………………………….

где ты, телеге путь давая, к краю жмешься.

Ведет тропинка в некое селенье,

что наэлектризовано жарой, в гипнозе дремлет.

И там, в той знойной мгле, горячий свет

не отражается от серой скуки камня,

и георгины спят в пустой тиши. Жди только

до первых криков сов. И если осторожно,

и если незаметно подойдешь - услышишь

…………………………………………………….

чуть слышную свирель и звуки бубна. Там же

увидишь ты танцующих, костры и танцы,

соединяющие женщин и мужчин

и предвещающие парам узы брака –

вершину всех величественных таинств.

Там пары в предреченном им сцепленье

взялись за руки – это знаменует

согласье вечное. Они вокруг огня

степенно ходят, хороводы водят:

то так серьезно по-крестьянски, то смешливо,

и поднимают ноги в грубых башмаках.

Земля – нога, и перегной – нога. Веселье

и игры тех, кто с неких пор уж под землею,

питающей зерно. И в этом вечном ритме

вся жизнь, им отведенная, кружится.

Весне и осени, и лету – свое время,

созвездьям – свое время, время – жатве,

совокуплению мужчин и женщин время,

звериной случке время. Ноги вверх и вниз.

Питье и пища. Испражнение и смерть.

 

Вот занялась заря, и новый день

готовит снова зной молчанья. С моря ветер

скользит и морщит воду. И я здесь и там,

иль где-нибудь еще.

В моем начале.

 

ПАЛОМНИЧЕСТВО ВОЛХВОВ

 

Всё это было в холод,

в наихудшее время года

для похода, да еще такого долгого:

дороги непроходимые, погода колючая -

самая середина зимы.

И раздраженные верблюды с изъязвленными ногами
упрямо ложились в тающий снег.
Временами
мы сожалели,

что покинули дворцы на склонах, террасы

и шелковых дев, подающих шербет.

А погонщики верблюдов ворчали проклятья,

и сбегали от нас, и требовали вина и женщин,

и гасли костры, и шатров не хватало.

Города были враждебны, городки - не ласковы,

деревни - грязны, а цены - высоки:

трудное это было время.

Спали урывками,

а голоса напевали нам в уши,

что всё это глупость.

И вот на рассвете мы спустились в спокойную долину

с мокрым снегом и запахом зелени под ним;

там бежал ручей, и мельница билась о тьму,

и под низким небом стояли три дерева,

и белая кляча убегала от нас по лугу.

И пришли мы в таверну с виноградом над входом,

где у открытой двери шестеро играли в кости на сребреники -

и пинали ногами пустые винные мехи.

Но там никто ничего не знал, и мы продолжали путь,

и прибыли вечером, найдя место ни на минуту раньше;

это было, можно сказать, неплохо.

Помню, всё это было давно,

но я бы сделал это опять, лишь спросил бы,

спросил бы так:

нас вели по тому пути ради Рожденья или Смерти?
Там определенно было Рождество, мы убеждены,
нет сомненья. Я видывал и рождение и смерть,
но считал, что меж ними - разница;

это же Рожденье было такой тяжкой и горькой мукой для нас,

словно Смерть - наша смерть.

Мы вернулись по домам, в наши царства,

но не нашли облегчения в своих старых владениях,

где чужие теперь нам люди ухватились за своих богов.

Я был бы рад своей новой кончине.

 

Дилан ТОМАС

 

1914-1953

 

+++ +++ +++

 

Сей хлеб когда-то был зерном,

вино когда-то в сочный плод

лилось из лоз.

Но ветер ночью, люди днем

скосили хлеб, сорвали гроздь.

 

Когда-то ветер - лета кровь-

стучался буйно в плоть вина.

И как тогда,

зерном уж хлеб не станет вновь:

над ними люди господа.

 

Та плоть, что преломляешь ты,

та кровь, что дарит телу дрожь, -

зерном, лозою рождены.

И не вино, не булку ты –

меня ты пьешь и жрешь.

 

 

СТИХИ РУССКИХ ПОЭТОВ НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ

 

Михаил ЛЕРМОНТОВ

1814 - 1841

 

с французского

+++ +++ +++

 

Когда я вижу на твоих устах

улыбку счастья - сердце расцветает,

благоговейный исчезает страх:

улыбка откровенность порождает.

Вся жизнь за миг проходит предо мной:

я проклинаю, и молю, и тайно плачу.

Звезда в пустыне – взгляд твой огневой,

освещена вся жизнь моя тобой,

а без тебя весь мир так малo значит!

Мне без тебя - как без звезды в пути.

Без взгляда твоего мне грустно.

И прошлое без боли и любви,

как небо без божеств, темно и пусто.

И - странная причуда: я ловлю

себя на том, что день благословляю,

когда я понял, что тебя люблю.

Благословляю муку я свою

и ту, из-за кого я так страдаю!

 

Владимир НАБОКОВ
 

1899 - 1977

 

ВЕЧЕР РУССКОЙ ПОЭЗИИ

 

... похоже, самый удобный поезд. Mиcc
Этель Уинтер из отделения английского
языка встретит вас на вокзале и...”

 

/Из письма приглашенному лектору/

 

Предмет беседы, выбранный сегодня,
хоть и не в полной мере, но во всем:
когда становится их берег крут,
почти все реки говорят по-русски,
и так во снах своих лепечут дети.
Моя помощница у эпидиаскопа,
поставьте этот слайд, и пусть нам луч
покажет мое имя в русских буквах
иль даст похожий призрак на экран.
Наоборот, наоборот. Спасибо.

 

Средь гор своих античный грек все формы

для алфавита взял у журавлей;

его стрела закат пронзала, ночь.

Н а ш горизонт и склонность к древесине,

влиянье ульев, хвои - изменили

и стрелы, и заимствованных птиц.

Да, Сильвия?

- Зачем вы о словах?

Мы ждем от вас лишь свежих, вкусных знаний.

 

- Да потому, что всё дается разом -

звук, форма, вереск, мед, сосуд, вода.

Не только радуга округла - семя,
и череп, и все добрые слова,

как русский стих, как образ наших гласных:

то крашеные яйца, то кувшинки
в чьей пасти исчезает шмель златой,
то раковины, где с наперстком море.
Еще вопрос?

- А что просодия?

- Ну, Эмми, наш пентаметр для чужих
звучит, как будто разбудить не может
от сна в пиррихии наш холиямб.

Глаза закройте, вслушайтесь вот в строчку.

Мелодия расходится, и слово

посередине так длинно и мило:

ты слышишь такт, и даже тень другого,

и тут же третий - гонг, и вздох - четвертый

Всё это порождает дивный шум;

он раскрывается подобно розе

из черно-белых фильмов прошлых лет.

Вот рифма - день рожденья строчки. Эти

привычные двойняшки существуют

и в нашем языке, как и в других.

Так, кровь у нас рифмуется с любовью,

природа со свободой, даль с печалью,

князь с грязью; мы луну свою рифмуем

со многими словами, а вот солнце,

жизнь, ветер, песню - вовсе ни с одним.

За морем, где утерян скипетр мой,

чу - пегих существительных там ржанье,

а вот причастья, стелющие там

по листьям шелестящие плащи,

какой-нибудь глагол на -ала, -или,

грот ионийский, ночи на Алтае,

и черный омут ‘‘и’‘ у ‘‘лилии’‘.

Пустой бокал звенит лишь от касанья,

но вот покрыт рукою - и он умер.

- Деревья? Звери? Камни, что любимы?

- Береза, Синтия, и ель, Джоан.
Как гусеница малая на пряже,
так сердце на засохшем уж листе

висит, но всё же вижу ту березу,

на цыпочках стоящей на ветру,

и ёлки на границе того сада,

и угольки заката, что меж них.

Среди зверей, что населяют стих наш,

лидирует услада ночи - соловей,

чьи трели, свист, журчанье, треск - как флейта,

подобие кукушки или призрака:

бесценно его горла волшебство.

Эпитетов печатных у нас мало;

нам дела нет до всяческих рубинов.

Сверканье, блеск - приглушены немного;

богатство наше - в тайне. Никогда

не привлечет нас ювелир средь ночи.

И на спине моей - глаза. Вокруг опасность.

За мною всюду следуют те тени,

что смахивают сильно на шпионов,

крадутся, тщась страницу промакнуть

и в зеркале увидеть промокашку.

Во тьме, где окна моей спальни, до тех пор,

пока стартер свой с кашлем выжимает день,

таскаются они и так и эдак,

а то - подходят к двери и звонят

в мой колокольчик памяти - и убегают.

Коль чары не разрушены пока,

сошлюсь на Пушкина - трясется он в коляске

по длинным и пустым дорогам: дремлет,

и просыпается, мучительно зевает

под песню ямщика, что бесконечна.

Кусты бесформенные, что зовут rakeety

и облака огромные над полем,

строка из песни и, конечно, горизонт -

рефреном к запаху травы и кожи.

Затем - всхлип, обморок /Некрасов!/. Слоги

стремятся вверх; навязчивы повторы,

скрежещущие, но милые для многих.

Влюбленные в запущенном саду

мечтают о свободе для народа,

сливают свои страсти; под луной

деревья и сердца - мощней, чем в жизни.

Такую страсть к пространству вы не раз

в поэзии найдете нашей. Крот у нас -

то рысь, то даже ласточка, при этом
всё превращенье происходит в душах.
По инфантильным тропам мы брели

с ненужной ношей символов каких-то;
да, босиком - по тем дорогам, что
обречены вести лишь в глушь изгнанья.
Имей я больше времени, я б смог
раскрыть вам всю исторью -
neukluzhe,
nevynossimo - но пора идти.

Что я шепнул? Я говорил о том,
что в безопасности теперь слепая
та птица, чьи я яйца крал когда-то
и шляпу их желтками наполнял.
Теперь я в заключенье вам напомню,
что следует за мной повсюду нечто,
что всё это пространство разрушимо,
хоть щедрость памяти так часто неполна:
однажды в пыльном месте /округ Мора,
то ль город, то ль пустыня, мусор, шум/,
другой раз в Западной Вирджинии
/дорога между садом и дождем/,
она явилась, эта дрожь, внезапно,
то нечто русское, что мог вдохнуть я,
но не увидеть. Беглые слова
мелькнули - и дитя заснуло снова.
Вот фокусник сбирает бедный скарб:
цветной платок, канат и клетку,
с двойным дном рифмы и, конечно, песню.
Вы не раскрыли ль фокусы его?
Нет, тайна сохранилась. Чек явился
на свет в своем веселеньком конверте.

- Как по-русски ‘‘очаровательна беседа’‘?

- И как бы вы сказали ‘‘до свиданья’‘?

О, вот так:


BESSONNITSA, TVOY VZOR UNYL I STRASHEN;
 

LUBOV MOYA, OTSTUPNIKA PROSTEE !

 

Бессонница, твой взор уныл и страшен;
Любовь моя, отступника прости!